когда ипотека сожмёт им горло. Пару недель помаются, поостынут, гордость свою припрячут — и явятся обратно. А я ещё решу, открывать им дверь или нет.
Минуло семь дней. Потом ещё семь. Потом незаметно перевалило за месяц.
Не пришёл никто. И не набрал. Телефон Виктора Павловича лежал на тумбе, будто ненужная вещь, и всё больше затягивался серой пылью.
В ноябре грянули первые злые холода. Посёлок засыпало снегом по самые заборы. И тогда его огромный дом, прежде казавшийся крепостью и предметом гордости, вдруг показал настоящий нрав. На обогрев двух этажей газ уходил с такой скоростью, что пенсии старика едва хватало на десять дней. Двор заносило, а расчищать его было некому: у Виктора Павловича скрутило поясницу, и он, хватаясь за лопату, с трудом прокладывал только узкую дорожку от крыльца до калитки. После нескольких метров он останавливался, тяжело дышал и держался за бок.
Раньше всю эту тяжёлую, бесконечную работу по хозяйству без просьб и разговоров тянул на себе Андрей. К шести утра снег уже был откинут, баня дышала жаром и пахла сухими берёзовыми поленьями, крыша не давала течи, трубы не прихватывало морозом. Теперь же по углам выступила сырая темнота, во дворе выросли сугробы почти с человека, а большой кирпичный дом стал холодным, гулким и словно нежилым.
Еду старик готовил себе сам. То отваривал серые безвкусные макароны, то бросал в кипяток магазинные пельмени, которые потом застревали в горле тяжёлым комом. Он садился за широкий стол, где одиноко стояла единственная тарелка, и долго смотрел на неё, будто не понимал, как так вышло.
В один декабрьский день Виктор Павлович не выдержал. Натянул тёплое пальто, замотал шею шарфом и отправился на другой конец посёлка, к Зелёной улице.
Дом Андрея он узнал сразу. Небольшой, не такой размахистый, как его собственный, зато ладный и тёплый на вид: светлый брус, яркая металлочерепица, широкие окна. Двор был вычищен до земли. Возле крыльца стояли детские санки. Из трубы поднимался ровный сизый дым — спокойный, домашний, почти ласковый.
Виктор Павлович остановился у забора и спрятался в тени старой сосны. Через освещённое кухонное окно были видны все. Наталья сидела за круглым столом и разливала суп по цветным глиняным мискам. Кирилл, склонившись над листом, старательно водил фломастером. Андрей, в простой чистой футболке, держал на коленях маленькую Полину, а та заливалась смехом и тянула отца за светлый непослушный вихор. Лицо Андрея было спокойным. Не покорным, не настороженным — счастливым, уверенным, хозяйским.
В этом доме никто не боялся. Никто не ждал крика из-за спины. Там просто жила семья.
Минут десять Виктор Павлович стоял неподвижно, вцепившись озябшими пальцами в деревянные планки штакетника. В груди пекло так, словно туда плеснули кипятком. Он мог открыть калитку, подняться на крыльцо, постучать и сказать всего несколько слов: «Дочка… зять… Простите старого дурака». Мог. Но гордость, годами вскормленная властностью и упрямством, сдавила ему горло холодным железным кольцом.
Он отвернулся и, шаркая валенками по снегу, медленно побрёл назад — в свою пустую, богатую, никому не нужную крепость.
К январю метели почти похоронили его дом под снегом, занесло даже нижние края окон.
Однажды поздним зимним вечером Виктор Павлович сидел на кухне. Верхний свет он не зажигал — экономил. На столе тускло горела маленькая лампа. На нём была всё та же тёмно-синяя фланелевая рубашка и тёплый жилет. Плечи заметно осели, спина сгорбилась, седые волосы торчали редкими клочьями. Огромный дом под порывами метели протяжно стонал, где-то вверху поскрипывали стропила, в газовом котле глухо шумело пламя.
Старик машинально посмотрел на край стола. Там, забытая в спешке того самого отъезда, стояла маленькая сломанная машинка Кирилла — красная, потёртая, пластмассовая, без одного колеса.
Виктор Павлович медленно протянул сухую дрожащую руку и взял игрушку в ладонь. Она была ледяной.
Он поднёс эту дешёвую пластмассовую вещицу к губам, прижал, потом уткнулся лицом в пустую скатерть — и впервые за сорок лет заплакал. Страшно, надрывно, но без звука.
Стены его большого, дорогого, неприступного дома не отозвались ничем. Они лишь равнодушно возвращали вой зимнего ветра, сторожившего мёртвое одиночество человека, который слишком поздно понял: имущество — это не любовь.