— Куда ты её увозишь? — сорвался Виктор Павлович уже хрипло, будто голос застревал в горле. — Она моя дочь!
Андрей молча захлопнул металлический борт фургона, щёлкнул замком и только после этого обернулся. Он сделал несколько шагов к тестю и остановился почти вплотную. Ростом они были почти одинаковые, но Андрей казался крепче: шире в плечах, тяжелее в стойке, и в каждом его движении чувствовалась та молодая сила, которую не так просто согнуть.
— Послушай меня, Виктор Павлович, — сказал он тихо, но каждое слово прозвучало так чётко, что старик невольно замер. — Пять лет ты тыкал мне этим домом. Пять лет припоминал каждый гвоздь, каждую тарелку супа, каждый кусок хлеба. Думаешь, я забыл, как ты при соседях называл меня нищим примаком? Как смеялся, что я без тебя никто? Ты ждал, что я сломаюсь и стану перед тобой на колени. Не дождался.
Он сунул руку в карман флисовой кофты, достал сложенный вчетверо лист с банковской печатью и развернул его прямо перед лицом Виктора Павловича.
— Вот документы. Дом на Зелёной улице. Ипотека на двадцать лет. Пять комнат, участок, газ подведён. Два года я пахал без выходных, в две смены, чтобы собрать первый взнос и довести ремонт до ума. Вчера забрал ключи. Теперь мы будем жить у себя. И моим детям больше никто не скажет, что они доедают чужой хлеб.
Виктор Павлович уставился на синюю печать, и у него в голове загудело, словно в пустой железной бочке. Ипотека? Этот тихоня, которого он привык считать бессловесным приживалом, всё это время молча строил для своей семьи отдельную жизнь?
— Да ты… да вы… — старик захлебнулся злостью, рвано хватая воздух ртом. — Да тебя эти долги раздавят! Банк с тебя последнюю кожу снимет! Приползёте обратно, когда есть будет нечего! Наталья! Вернись в дом, слышишь?! Я тебя прокляну! Ни копейки после меня не получите! Всё отпишу кому угодно, хоть на улицу выброшу! Будешь потом порог вымаливать — не пущу! Под забором сдохнете!
Наталья даже головы не повернула. Она посадила перепуганных детей на заднее сиденье машины, пристегнула Кирилла и Полину ремнями, потом сама села впереди и закрыла дверцу.
Андрей подошёл к водительскому месту, взялся за ручку, но на мгновение задержался. Он оглянулся на Виктора Павловича, который стоял на крыльце багровый, с перекошенным от ярости лицом.
— Лучше я всю жизнь буду сухари грызть в своём доме, чем есть твоё мясо, запивая твоими плевками, — спокойно сказал он. — Живи здесь. Теперь этот дом полностью твой. До последнего угла.
Дверца хлопнула. Седан рыкнул мотором и медленно покатился к воротам. Следом тяжело двинулся загруженный фургон. Машины выехали со двора, оставив за собой тонкую полоску сизого выхлопа и распахнутые кованые ворота.
— Проваливайте! — заорал им вслед Виктор Павлович, потрясая кулаками в сторону пустеющей улицы. — Через месяц сами прибежите! На коленях приползёте!
Он ещё долго стоял посреди двора, шумно дыша и не зная, куда деть руки. Ветер гонял у его ног сухие берёзовые листья. Соседи, которые выглядывали из-за заборов, торопливо отводили глаза и исчезали в своих дворах. Никто не подошёл. Никто не сказал ни слова поддержки.
Виктор Павлович зло сплюнул, с силой задвинул тяжёлый засов на воротах и пошёл в дом.
Входная дверь гулко ударила о косяк. И сразу же его накрыла тишина.
Это была не обычная тишина. Она будто навалилась на дом огромной ледяной плитой и в один миг заполнила все двести квадратных метров. На кухне больше не шипела сковорода. По деревянной лестнице на второй этаж не стучали маленькие босые пятки. Не звенел смех Кирилла, не хныкала Полина, не позвякивала посуда в руках Натальи.
Старик прошёл по первому этажу. В просторной гостиной на ламинате белели пустые прямоугольники — там, где ещё утром стояли диван и детский манеж. Он поднялся наверх. Двери комнат были распахнуты, внутри гулко гулял сквозняк, и пахло не жильём, а чем-то ушедшим навсегда. Каждый его шаг отдавался под потолком тяжёлым деревянным эхом: бух… бух… бух…
«Ничего, — упрямо сказал себе Виктор Павлович, наливая в стакан холодную воду из графина. — Ещё посмотрим, как долго они продержатся без меня».