В конце концов Андрей уступил. Они перевезли к Виктору Павловичу свои немногочисленные вещи, заняли второй этаж, кое-как расставили мебель и попытались поверить, что теперь у них начнется спокойная семейная жизнь.
Но вместо тишины пришел настоящий кошмар. Не внезапный, не громкий, а вязкий, ежедневный, выматывающий.
Виктор Павлович так и не смог смириться с тем, что в его доме появился еще один взрослый мужчина. Не гость, не временный постоялец, а муж его дочери, отец его внуков, человек со своим характером и руками, привыкшими к работе. Любой поступок Андрея тут же попадал под придирчивый суд. Забор поправил — старик фыркал, что всё перекошено и нормальный хозяин так не делает. Привез новую стиральную машину вместо сгоревшей — услышал, что они швыряют деньги куда попало, а потом, мол, рассчитывают кормиться с его стола.
Но сильнее всего Виктор Павлович любил одно слово — «примак». Он бросал его Андрею в лицо без стыда: при соседях, возле магазина, за праздничным столом, когда собиралась родня. Это слово стало для него кнутом, которым он день за днем хлестал зятя, будто напоминая: дом мой, земля моя, значит, и вы здесь никто. В его понимании все четверо — Наталья, Андрей и дети — должны были быть благодарными приживальщиками, терпеть любую грубость и кланяться за крышу над головой.
Наталья по ночам тихо плакала, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Кирилла и Полину. Андрей обнимал ее своими тяжелыми, натруженными руками, прижимал к себе и шептал одно и то же:
— Потерпи, Наташенька. Еще чуть-чуть. Я всё устрою.
Что именно он собирался устроить, Андрей никому не объяснял. Он просто стал исчезать из дома почти бесследно. Брал ночные смены в депо, по выходным соглашался на выездную сварку, чинил технику местным фермерам, уезжал затемно, возвращался глубокой ночью. Виктор Павлович лишь скалился ему вслед:
— Глядите-ка, барин наш подрабатывает. Наверное, на собственный вертолет копит.
Конец этому затянувшемуся унижению пришел в последние сентябрьские дни.
Суббота выдалась сырой и холодной. Воздух пах мокрой листвой и близкими дождями. Виктор Павлович с самого утра устроился на веранде, пил горячий чай с малиновым вареньем и уже прикидывал, как после обеда велит зятю заняться крышей на сарае, пока погода окончательно не испортилась.
И тут к кованым воротам его двора плавно подкатила длинная грузовая машина с брезентовым верхом. Следом за ней въехал старенький рабочий седан Андрея.
Из кабины фургона спрыгнули двое крепких парней в спецовках — люди из бригады Андрея. Виктор Павлович сразу насторожился. Лицо его потемнело. Он набросил на плечи темно-коричневую жилетку и вышел на высокое крыльцо.
— Это еще что за представление? — гаркнул он. — Андрей! Ты кого сюда притащил без моего разрешения? И чего по двору колесами шастаете?
Андрей вышел из машины спокойно, будто не слышал ни крика, ни злости. Даже не посмотрев на тестя, он распахнул задние двери фургона, поднялся на крыльцо и коротко сказал рабочим:
— Начинаем со второго этажа. Детские коробки и мебель стоят у входа.
Виктор Павлович на мгновение потерял дар речи.
— Какие еще коробки? Ты что несешь, щенок?
В этот момент из дома показалась Наталья. Лицо у нее было бледным, под глазами лежали усталые тени, но держалась она прямо, непривычно твердо. В руках у нее были чемоданы и две большие спортивные сумки. За ней, держась за руки, вышли Кирилл и Полина в теплых куртках.
— Наталья! — взревел Виктор Павлович, чувствуя, как внутри поднимается густая, черная ярость. — Что это за цирк? Куда ты детей ведешь?
Она остановилась на нижней ступеньке и посмотрела на отца так, как прежде никогда не смотрела: с болью, с усталостью, но без страха.
— Мы уезжаем, папа. Совсем.
— Куда?! — старик побагровел пятнами. — Ты с ума сошла? Детей на улицу потащишь? Из родного дома, где у каждого своя комната? Из-за этого голодранца?
Андрей тем временем молча спустил с лестницы первый тяжелый ящик — в нем лежали детские книжки, игрушки, тетради. Он прошел мимо тестя, не ответив ни словом, и поставил коробку в кузов. Следом рабочие начали выносить шкаф-купе, который Андрей сам собирал год назад, маленький детский диван, стиральную машину, телевизор, посуду, аккуратно сложенную в коробки.
Чужого они не трогали. Ни одной вещи Виктора Павловича. Только то, что за эти пять лет покупали сами, на свои деньги и своими руками.
Старик заметался по двору, как раненый зверь.
— Стоять! Я не разрешал! Полицию вызову! Воры! Вы меня обкрадываете! Андрей, я тебя сгною, слышишь? Без работы оставлю, сделаю так, что тебя в этом районе больше никто и близко не подпустит!