По вечерам, когда семья собиралась ужинать на большой кухне, воздух будто густел от невысказанного раздражения хозяина. Виктор Павлович, которому уже исполнилось шестьдесят четыре, занимал место во главе стола так, словно садился не ужинать, а вершить суд. Широкий, тяжелый, он ставил на стол крепкие кулаки и всем своим видом напоминал: здесь главный он.
Торопливости Виктор Павлович не выносил. Суп должен был быть почти кипящим, хлеб — нарезанным аккуратными толстыми ломтями, а порядок в доме — таким, каким он сам его однажды установил. Дом, к слову, был его особой гордостью: больше двухсот квадратных метров, первый этаж — из крепкого красного кирпича, второй — из отборного деревянного бруса. Поднимал он его еще в девяностые, когда руководил местным лесным участком. Строил надолго, с расчетом, что получится настоящее семейное гнездо, где каждый будет помнить, чьими руками и чьим потом добыта каждая доска и каждый угол.
Напротив сидел Андрей. Тридцатидвухлетний зять, слесарь-механик и сварщик из ремонтных мастерских, ел молча, не торопясь, глядя в тарелку с густым наваристым супом. Он был жилистый, крепкий в плечах, с лицом, обветренным работой и погодой, и темными спокойными глазами. Андрей редко начинал разговор первым. Его руки, хоть и тщательно отмытые простым мылом, все равно хранили следы труда: машинная смазка въелась в кожу, а мелкие ожоги от электродов уже давно стали частью его внешности.
Виктор Павлович отодвинул тарелку, тяжело навалился локтями на клеенку и прищурился. В его маленьких серых глазах мелькнуло привычное злорадство.
— Ну что, Андрей, снова заработал на гривну, а съел на десять? — протянул он с кислой усмешкой. — Я смотрю, в бане топливо уходит без счета. Свет на втором этаже в коридоре третий вечер подряд горит. Ты, парень, выключатель-то нажимай. Это у тебя за душой ничего нет, а у меня каждый киловатт по счетчику капает. Привыкли в чужом доме жить широко, будто паны.
Наталья, возившаяся у плиты, вздрогнула так, что едва не уронила половник. В зеленых глазах сразу заблестели слезы. Семилетний Кирилл и четырехлетняя Полина одновременно застыли над своими тарелками, втянув головы в плечи, словно испуганные зверьки.
— Папа, хватит, пожалуйста, — тихо, почти умоляюще сказала Наталья. — Андрей вчера тебе всю проводку в гараже перебрал, дров на зиму наколол. Он половину зарплаты в общий дом отдает. Зачем ты опять начинаешь?
— Затем! — рявкнул Виктор Павлович и ударил мясистой ладонью по столу так, что ложки подпрыгнули. — Потому что этот дом мой! От фундамента до самой крыши! Где бы вы без меня болтались с двумя малыми? По чужим комнатушкам, среди сырости и тараканов? Я его сюда из жалости пустил, крышу дал, а он ходит, нос воротит, лишний раз доброго слова старику не скажет. Он должен каждый день благодарить, что в тепле сидит и детей под крышей держит!
Андрей неторопливо положил ложку на край тарелки. Потом поднял глаза на тестя. Злости в этом взгляде не было. Скорее — холодная прозрачная усталость, такая глубокая, что Виктор Павлович на мгновение даже ощутил неприятный укол где-то внутри. Но он тут же задавил это чувство привычной самоуверенностью. Куда, мол, тот денется? Работяга без собственного угла, без поддержки, без родительского плеча. Промолчит, стерпит, проглотит.
Андрей поднялся из-за стола и аккуратно вытер губы полотенцем.
— Спасибо за ужин, Наталья. Я детей уложу.
Он вышел спокойно, не хлопнув дверью и даже не заставив старую половицу скрипнуть.
Пять лет назад, когда умерла жена Виктора Павловича, именно он первым стал уговаривать дочь с мужем переехать к нему. Тогда он жаловался на давление, на гулкую тишину в пустых комнатах, на одиночество, от которого, по его словам, можно было сойти с ума. Уверял, что места в доме хватит всем. Андрей в то время снимал маленькую однокомнатную квартиру в поселке и откладывал деньги на первый взнос за свое жилье. Но Наталья плакала и повторяла, что отец остался один, что без них он пропадет, начнет пить или однажды просто не выдержит сердце.