— Открывай уже калитку, Юлия, не заставляй меня краснеть перед чужими людьми! — резко бросила Тамара Юрьевна. — Мы после дороги, детям в туалет нужно, а ты тут устроила допрос на пороге!
Юлия стояла по другую сторону калитки и смотрела на мать сквозь металлические прутья. На Тамаре Юрьевне была нарядная сиреневая блузка, будто она приехала не в гости, а на семейное торжество. Вдоль забора вытянулись две машины. А возле багажника её брат Артём зачем-то вытаскивал складную детскую кроватку.
Следом на гравий один за другим легли три чемодана, большая клетчатая сумка и пластиковый таз с рассадой. Такие вещи не берут на пару часов к чаю. С таким багажом приезжают надолго — с явным намерением устроиться.
Над воротами ещё держалась незакреплённая планка, на крыльце подсыхала дорожка, которую Юлия вымыла утром, а под её ногтями всё ещё белели следы краски. Всего третий день она могла назвать этот дом своим. Мать дёргала калитку всё нетерпеливее, Артём уже показывал кому-то за забором окна второго этажа, а рядом с серой машиной стояла незнакомая женщина и, не вмешиваясь, прижимала к груди папку с бумагами.
— Мам, какие ещё дети? Какие чемоданы? — Юлия никак не могла собрать мысли. — Я ведь пригласила тебя одну. На воскресенье. Просто посидеть, чаю попить.
— Не начинай, — оборвала её Тамара Юрьевна. — Дом купила, а родных принять уже тяжело? Мы приехали на всё лето. Не собираешься же ты теперь выставлять нас на улицу.
У Юлии неприятно похолодели пальцы. Она посмотрела на брата, ожидая хоть какого-то объяснения, но Артём с деланой сосредоточенностью поправлял ремень на дорожной сумке, будто именно это сейчас было самым важным. И тут незнакомая женщина сделала шаг вперёд и спросила то, чего Юлия ожидать никак не могла:
— Извините, вы здесь администратор? Нам говорили, что к одиннадцати комнаты уже будут подготовлены.
Дом Юлия искала почти два года.
Ей был нужен не особняк с колоннами и не эффектная картинка, которой можно похвастаться перед знакомыми. Она мечтала о нормальном, крепком доме: с исправным отоплением, большой кухней и отдельным помещением, где поместится раскройный стол. К сорока семи годам Юлия уже умела не верить свежим обоям, замечать краску, которой наспех закрыли сырость, и задавать продавцам неудобные вопросы про проводку, крышу и трубы.
Двенадцать лет она принимала заказы в съёмной квартире. Каждый вечер приходилось сдвигать швейную машинку, чтобы освободить место для ужина. Последние пять лет она арендовала крошечную мастерскую рядом с обувным ремонтом. Там постоянно тянуло запахом клея, зимой из щели под дверью шёл ледяной воздух, зато никто не требовал убрать ткани, нитки и выкройки, потому что «нормальные люди хотят спокойно посмотреть телевизор».
Именно так когда-то говорил её муж.
Разошлись они тихо, без скандальной развязки. Просто однажды Юлия поняла: ей проще платить за всё самой, чем платить за всё самой и при этом ежедневно слушать, какая она неудобная, упрямая и неправильная женщина. Сын к тому времени уже вырос, жил и работал в другом городе. По вечерам он звонил ей, но иногда так уставал, что засыпал прямо во время разговора.
Деньги на покупку дома он предлагал, однако Юлия отказалась. Попросила только приехать на неделю, когда начнётся переезд. Сын приехал без лишних слов: собрал стеллажи, починил крыльцо, помог перетащить коробки. Перед отъездом он оставил на холодильнике записку: «Мам, теперь у тебя есть место для всего. Даже для отдыха».
Юлия перечитывала эти строки куда чаще, чем готова была признать.
Дом нашёлся на тихой окраине небольшого украинского города, всего в двадцати минутах от её прежней мастерской. За забором росла старая яблоня. По утрам через кухонное окно на пол ложилась тёплая полоса солнца. На втором этаже под скошенной крышей располагались две небольшие спальни.
Бывшие владельцы долго не могли продать дом: участок был запущен, ремонт так и не довели до конца. Но Юлию это не напугало. Она видела главное — сухие стены, целую крышу, широкие окна в комнате, где можно будет поставить рабочий стол и манекены. После сделки у неё оставался небольшой запас на стройматериалы и ближайшие расходы, поэтому каждый мешок штукатурки, каждая банка краски и каждая доска были заранее записаны в тетрадь.
Когда Тамара Юрьевна увидела фотографии, первым делом спросила:
— И зачем тебе одной столько места?
— Я здесь буду работать, — спокойно объяснила Юлия. — Внизу сделаю мастерскую, наверху спальня и комната для сына.
— Для сына, значит, — с обидой протянула Тамара Юрьевна. — А мать уже, выходит, ни в какие планы не входит.
Юлия тогда промолчала. С матерью многие разговоры шли по одному и тому же кругу: любое объяснение превращалось в оправдание, любое «не могу» сразу объявлялось доказательством плохого характера. И всё-таки она позвонила первой. Пригласила Тамару Юрьевну приехать в воскресенье, пообещала испечь пирог с капустой — тот самый, который мать любила ещё с молодости.
Юлии очень хотелось хотя бы однажды показать ей что-то хорошее и услышать простые слова: «Ты молодец, дочка».
Теперь пирог стоял на кухне, накрытый чистым полотенцем, а у калитки собирались люди, которых Юлия в свой дом не звала.
— Какой ещё администратор? — медленно переспросила она.
Незнакомая женщина смутилась и перевела взгляд на Артёма.
— Артём сказал, что это семейный гостевой дом. Мы с мужем забронировали комнату на месяц. Если нужно, у меня есть переписка.
Артём наконец поднял глаза.
В свои сорок два он всё ещё умел улыбаться той самой мальчишеской улыбкой, после которой окружающие почему-то начинали сами придумывать ему оправдания. В детстве он разбивал чашку — виноватой оказывалась Юлия, потому что «не туда поставила». Во взрослой жизни он мог месяцами не возвращать долг — виноваты были обстоятельства, работа, цены, неудачный момент, кто угодно, только не он сам. Тамара Юрьевна неизменно повторяла, что у сына мягкая душа и просто нет коммерческой жилки, хотя на собственные желания деньги у Артёма почему-то находились всегда.