— Ну что ж, — наконец тихо сказала мама. — Хорошо.
— Мам, нет. Не «хорошо», — я сжала телефон так, что пальцы заболели. — Послушай меня внимательно. Квартира записана на вас с папой. Я прошу: поменяйте замки. Прямо сегодня.
Пауза вернулась — ещё более глухая. А потом мамин голос стал совсем другим, собранным и тревожным:
— Доченька, ты точно всё решила? Завтра ведь… свадьба.
— Никакой свадьбы не будет.
Я услышала, как скрипнул стул. Наверное, мама сидела на своей кухне — за тем самым столом с клеёнкой, под старой лампой с тёплым оранжевым светом.
— Андрей! — позвала она. — Андрей, иди сюда.
Из комнаты донёсся папин голос, приглушённый расстоянием:
— Что там?
— Подойди, пожалуйста.
Прошла минута. Зашаркали шаги. Мама включила громкую связь — я различила короткий щелчок кнопки.
— Пап, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Артём заявил, что вам на свадьбу приходить не нужно. Ему, видите ли, стыдно перед друзьями.
Папа ничего не ответил. Но это молчание я знала с детства: тяжёлое, плотное, как чугунная сковорода, которую мама по утрам ставила на плиту.
— Квартира оформлена на нас, — произнёс он спустя несколько секунд. — Замки заменим. Завтра утром.
— Не утром, пап. Сегодня. Очень прошу.
Он снова помолчал. Потом коротко сказал:
— Сделаем.
Всего два слова. Ни расспросов, ни сомнений, ни осторожного «может, вы ещё поговорите». Таким он и был всегда: говорил мало, зато каждое слово попадало точно в цель. Если дочь в десять вечера просит сменить замки — значит, замки надо менять в десять вечера.
Родители сразу набрали Алексея — того самого двоюродного брата, который когда-то помогал им перекрывать крышу. Алексей работал в обслуживающей компании и знал хорошего мастера. Тот приехал ближе к одиннадцати, за сорок минут заменил и замок, и личинку. Девятьсот двадцать грн. Папа расплатился наличными из старого кожаного кошелька.
А я в это время сидела в своей съёмной комнате. Да, именно в комнате: в новую квартиру мы должны были переехать только после свадьбы. Передо мной висело платье. Белое, с кружевом на спине и маленькими пуговицами, похожими на жемчужины. В салон мы ездили вместе с мамой. Она тогда сидела на пуфике и плакала, когда я вышла из примерочной.
Платье обошлось в пятнадцать тысяч двести грн. Мама добавила шесть тысяч из своих денег, потому что у меня не хватало. Только махнула рукой и сказала: «Ничего, доча, один раз живём».
Я взяла телефон и написала Артёму одно-единственное сообщение.
«Свадьбы не будет. Не звони».
После этого выключила мобильный и легла на кровать. Потолок был тускло-серый, в углу тянулась тонкая трещина. За стеной соседи смотрели телевизор: глухо бубнили голоса, кто-то смеялся. На тумбочке стояла банка маминого вишнёвого варенья — я забрала её из квартиры в первый же день, когда мы привезли рассаду. От неё пахло вишней, сахаром и домом. Пахло Калиновкой.
Я так и не заплакала. Внутри было пусто и странно тихо — как после сильной грозы, когда всё уже разрушено, и назад ничего не вернуть.
Артём понял, что происходит, только на следующий день. Моё сообщение он прочитал, но всерьёз не воспринял. Решил, что это истерика, что я «остыну» и всё само пройдёт. Он поехал в квартиру — хотел показать Максиму и Роману ремонт.
Ключ в замок не вошёл как надо. Артём провернул его раз, второй, третий — бесполезно. Замок не поддавался. Он подёргал дверь, потом ударил ладонью по косяку и набрал мой номер.
Я не ответила.
Он позвонил снова. Потом ещё. За десять минут — шесть пропущенных. Следом пришло сообщение: «Мария, что за ерунда? Открой квартиру».
Я написала в ответ: «Квартира не твоя. Она принадлежит моим родителям. Тем самым людям, которым ты запретил приходить на свадьбу. Замки заменили. Ключей у тебя больше нет. И не будет».
После этого он замолчал минут на двадцать. Наверное, пытался переварить. Потом прислал: «Ты серьёзно?»
Я ничего не ответила.
Он звонил ещё четыре дня подряд. Каждый день — по три-четыре раза. Оставлял голосовые. Сначала злые: «Ты вообще в себе? Это наша квартира! Я там ремонт делал!» Потом растерянные: «Мария, давай спокойно поговорим, может, я не так сказал». Потом уже почти жалобные: «Я понял, что был неправ. Прости. Но свадьба… может, просто перенесём?»
Банкет отменить уже не успели — сто сорок тысяч грн. Ведущий приехал в пустой зал. За один день Артём лишился денег, квартиры и невесты.
А я лишилась трёх лет своей жизни.
Через неделю я сидела у родителей в Калиновке, на кухне, за столом с клеёнкой. Мама поставила передо мной тарелку пирожков и заварила чай — тот самый, с чабрецом, который она каждое лето сушит на чердаке. Папа в прихожей чинил розетку: спокойно, привычно, будто ничего страшного и не произошло.
На подоконнике стояла герань. Та самая рассада из пластиковых стаканчиков — мама пересадила её в горшок, и на веточках уже появились два маленьких бутона.
От Артёма пришло ещё одно сообщение. Я открыла, прочитала и сразу удалила: «Я готов извиниться перед твоими родителями. Только верни квартиру».
Верни квартиру.
Не «вернись ко мне». Не «я тебя люблю». Не «я всё понял».
Именно — верни квартиру.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Мама взглянула на меня, но ни о чём не спросила. Папа вышел из прихожей, сел рядом и налил себе чаю.
— Розетку починил, — сказал он. — Больше искрить не будет.
И мы просто сидели втроём. Пили чай. За окном медленно темнело, а герань на подоконнике едва заметно покачивалась от сквозняка.
Кольцо осталось на полке в съёмной комнате. Платье — в шкафу, в чехле. Квартира — у родителей. Свадьбы не случилось.
Он потерял квартиру, торжество и невесту. Я потеряла три года и веру в человека. Кому из нас вы сочувствуете больше?