— Это наши места, — Андрей небрежно бросил пиджак сразу на два стула в первом ряду.
Я замерла у входа в актовый зал и наблюдала, как он поворачивается к завучу. Широко улыбается. Протягивает руку для крепкого рукопожатия. Рядом с ним стояла женщина в бежевом платье — лет тридцать, может, немного старше. Виктория. Та самая Виктория, из-за которой семь лет назад я осталась одна: с десятилетней дочерью, кредитом за маленькую однокомнатную квартиру и ощущением, будто из-под ног вытащили пол.
Андрей что-то оживлённо рассказывал завучу, время от времени кивал в сторону сцены. Тот отвечал улыбкой, согласно наклонял голову. Со стороны всё выглядело почти идеально: приятный мужчина, заботливый отец, уверенный в себе, загорелый, с дорогими часами на запястье и молодой женой рядом. Пришёл на выпускной к дочери — ну просто образец.
А я стояла в дверном проёме в блузке, купленной три года назад на распродаже. От пальцев всё ещё тянуло сладким запахом сливочного крема: я только закончила смену и даже толком не успела отмыть руки. И смотрела на первый ряд. На свои места. Я заняла их ещё в сентябре, когда пришла на первое родительское собрание одиннадцатого класса. И раньше, все предыдущие годы, тоже сидела там. Всегда впереди. Не ради показухи — просто мне было важно.
Но теперь на моём стуле лежал его пиджак.
Андрей ушёл летом две тысячи девятнадцатого. Алине тогда исполнилось десять, она как раз переходила в пятый класс.
Он собрал свои вещи в субботу, пока дочь была на дне рождения у подруги. Я вернулась с работы, открыла шкаф — и увидела пустую половину. Вешалки болтались ровным рядом, голые и ненужные. Из ванной исчезла его бритва, с тумбочки — зарядка от ноутбука. Он даже забрал стаканчик-подставку для зубной щётки. Свой, конечно. Мой оставил.
Позвонил уже вечером, когда Алина спала.
— Марина, я ухожу. К Виктории. Она беременна.
Никакой беременности не было. Ни тогда, ни позже. За все семь лет их совместной жизни Виктория так и не родила. Об этом мне через пару лет сказала общая знакомая. Но к тому моменту Андрей уже снимал квартиру в новом доме, а я вечерами сидела за кухонным столом с калькулятором и высчитывала, вытяну ли платёж за жильё, продлёнку и зимнюю куртку для Алины.
Развод пришлось оформлять через суд: дочь была несовершеннолетней, иначе не получалось. Судья назначила алименты — двадцать пять процентов от дохода. Андрей работал менеджером в строительной компании и официально получал двадцать восемь тысяч гривен. Семь тысяч гривен в месяц на ребёнка — вроде бы терпимо. Если бы эти деньги действительно приходили.
Первые шесть месяцев переводы ещё поступали. Иногда с задержкой, но всё-таки поступали. Потом начались провалы. Один месяц платит — два исчезает. Я звонила. Он отвечал то одно, то другое: «Зарплату задержали», «Я отправил, проверь внимательнее». Я проверяла. На счёте было пусто.
За первый год я четыре раза ходила к исполнителям. Писала заявления, объясняла, прикладывала документы. Ему отправляли уведомления. Андрей перечислял какую-то часть долга и снова пропадал. За семь лет задолженность выросла больше чем до ста тридцати шести тысяч гривен. Эта сумма висела у меня в банковском приложении, как заноза. Иногда я открывала его просто так и смотрела на цифры — чтобы напомнить себе: нет, я ничего не выдумала, всё это правда.
Я работала кондитером в пекарне на Подоле. Смена начиналась в пять утра, поэтому будильник звонил в четыре. Зимой я уходила из дома в полной темноте и возвращалась, когда на улице снова было темно. Алина собиралась в школу сама. Я оставляла ей завтрак на столе и записку на холодильнике: «Каша в микроволновке, ключи не забудь». Ей было одиннадцать. Потом двенадцать. Потом четырнадцать. Записки становились другими — «Суп на плите, разогрей», «Деньги на обед лежат на полке», — но сама привычка никуда не делась.
Почему я терпела? Потому что злость тоже требует сил. А сил у меня почти не оставалось. Подъём в четыре, тесто до двух дня, потом забрать Алину с продлёнки, позже — с кружков, добраться домой, приготовить ужин, проверить уроки. В одиннадцать вечера я буквально падала в кровать и думала только об одном: завтра всё повторится. И послезавтра тоже.
Андрей появлялся нечасто. Иногда забирал Алину раз в месяц — вёл в кино или в торговый центр. Покупал ей чехол для телефона, блеск для губ, какую-нибудь мелочь, от которой у ребёнка светились глаза. Потом привозил обратно и уезжал. К шестому классу такие встречи сократились до одного раза в два месяца. К восьмому — до одного раза в полгода.
По субботам Алина ждала его. Я видела, как она устраивается на подоконнике с телефоном в руке и смотрит во двор. Не плачет, не жалуется — просто смотрит. Стоило внизу остановиться серой машине, она вся выпрямлялась. Потом понимала, что это не он, и плечи снова опускались.
В седьмом классе она перестала садиться на подоконник.
На школьные праздники Андрей приходил только тогда, когда ему было удобно. За семь лет — пять раз. Я не вела список специально, но такое само отпечатывается в памяти.
Два новогодних выступления, когда Алина училась в пятом и шестом классах. Один концерт к Восьмому марта в седьмом. И два родительских собрания — оба в начале учебного года, когда собирали деньги на нужды класса. На собрания по оценкам, на разговоры с психологом, на дни открытых дверей он не пришёл ни разу.
Зато выглядело всё безупречно. Андрей появлялся за пять минут до начала, выбирал место поудобнее и заметнее. Доставал телефон, снимал Алину на сцене. Потом выкладывал фотографии в соцсети с подписью: «Моя принцесса. Горжусь». Три-четыре снимка, десятки лайков, комментарии: «Вот это папа!», «Как дочке повезло!»
На следующий день Алина открывала его страницу, смотрела на эти фотографии и молча блокировала экран.
А я в это время сидела рядом с её тетрадью по алгебре и пыталась помочь ей подготовиться к контрольной, потому что сама подготовка снова легла на мои плечи.