Оставалось всего два дня, а нужную тему Алина так и не разобрала. Репетитора тогда у нас ещё не было — он появится позже, уже в десятом классе, когда начнётся серьёзная подготовка к НМТ.
После каждого школьного концерта или конкурса Андрей непременно подходил к педагогам. Пожимал руки, задавал вопросы про оценки, интересовался кружками, секциями, дополнительными занятиями. Однажды после родительского собрания классная руководительница, Елена Викторовна, сказала мне почти с умилением:
— Марина Игоревна, какой у Алины заботливый отец. Сейчас не каждый папа так вникает.
Я тогда ничего не ответила. Просто кивнула, забрала проверенную тетрадь Алины и ушла.
Но в девятом классе я всё-таки сорвалась.
Это было собрание перед ДПА. Февраль. Андрей явился впервые за полтора года. Уселся в третьем ряду, серьёзно кивал, что-то записывал в телефон, будто действительно был в курсе всего, что происходит с дочерью. Виктория ждала его в коридоре. Через стеклянную дверь я видела, как она сидит на подоконнике и лениво перелистывает журнал.
Когда собрание закончилось, Елена Викторовна подошла к Андрею, улыбнулась и произнесла:
— Андрей Сергеевич, спасибо, что нашли время. Такая вовлечённость отца — большая редкость.
Я стояла совсем рядом, убирала в сумку листы, которые Елена Викторовна раздала родителям. И вдруг сказала ровным голосом:
— Елена Викторовна, Андрей Сергеевич последний раз был на собрании в марте позапрошлого года. Все остальные собрания, олимпиады, кружки, поездки и организационные вопросы — это была я. Всегда.
Елена Викторовна осеклась. Ручка застыла у неё в пальцах.
Андрей повернулся ко мне. Взгляд стал холодным, скулы напряглись.
— Марина, — тихо проговорил он, — можно было и без спектакля.
— Я не устраиваю спектакль, — ответила я. — Просто называю вещи своими именами.
Родители вокруг начали переглядываться. Мама Дарьи Горбуновой поспешно отвела глаза. Отец Егора Сёмина неловко кашлянул и вышел из класса.
Андрей молча застегнул куртку, сухо кивнул Елене Викторовне и направился к двери. Виктория тут же спрыгнула с подоконника, и они вместе пошли к выходу. Дверь за ними громко хлопнула.
После этого он две недели не звонил Алине. Я понимала: он злится. Но мне уже было безразлично. Я устала поддерживать видимость приличной разведённой семьи, где оба родителя якобы участвуют в жизни ребёнка. На самом деле участвовала только я. Семь лет подряд. Одна.
Одиннадцатый класс начался в сентябре. Выпускной пока ещё маячил где-то впереди, но уже казался огромной горой, на которую надо карабкаться с пустым кошельком.
С октября Алина начала готовиться к НМТ. Математика обходилась в две тысячи четыреста гривен в месяц. Репетитора я нашла через знакомую, поэтому цена была ниже, чем в объявлениях. Украинский язык — ещё тысяча шестьсот. Итого четыре тысячи гривен каждый месяц. Четырнадцать месяцев подряд. Весной, когда я оформляла документы на налоговую скидку и стала пересчитывать расходы, вышло тридцать три тысячи шестьсот гривен только по подтверждённым занятиям. Я отложила калькулятор и ещё минуту просто смотрела в стену.
Андрей на подготовку не дал ни гривны. Я и не просила. Звонить ему и говорить о деньгах было всё равно что кричать в пересохший колодец: звук возвращается, а воды там нет.
В мае родительский комитет прислал в общий чат смету на выпускной.
Банкет — шесть тысяч гривен.
Фотограф — две тысячи.
Подарок классной руководительнице — тысяча двести.
Всего девять тысяч двести гривен. Моя зарплата — шестнадцать тысяч восемьсот. Я перевела нужную сумму и потом три дня ела макароны с маслом. Алина этого не заметила: ей я готовила нормальные обеды, а себе варила самую дешёвую пачку за восемь гривен.
Туфли обошлись в две тысячи восемьсот гривен — я купила их ещё в апреле, на распродаже. Причёску и макияж мы решили делать сами. Так удалось сэкономить ещё тысячу шестьсот.
И оставалось главное — платье.
Алина показала мне фотографию из интернета: белое, длинное, с открытыми плечами и ажурной вставкой на спине. Я посмотрела цены в магазинах — от восьми тысяч гривен. Потом открыла приложение банка, глянула на остаток по зарплатной карте и закрыла его. Вместо готового платья я купила ткань: атлас — тысяча двести восемьдесят, кружево — тысяча девятьсот двадцать. Всего три тысячи двести гривен.
Я не швея. Я кондитер. Мои руки умеют работать с кремом, мастикой, коржами, а не с выкройками и тонкими швами. Но я нашла урок на ютубе, пересмотрела четыре видео, распечатала лекала на обычных листах А4 и склеила их скотчем прямо на полу.
Три вечера подряд я сидела за швейной машинкой почти до часу ночи. Пальцы ныли от булавок. Шея затекала, потому что машинка стояла на кухонном столе, и приходилось сгибаться под неудобным углом. Один раз я испортила шов на лифе и долго распарывала его, стараясь не порвать ткань. Алина спала за стеной, и я слышала, как она время от времени ворочается.
На четвёртый вечер платье наконец было готово.
Утром перед школой Алина надела его и встала перед зеркалом. Медленно повернулась боком, потом спиной. Кружево легло аккуратно, подол не тянул, плечи открывались ровно так, как она хотела.
— Мам, — тихо сказала она, — оно даже красивее, чем на фото.
Я стояла рядом с булавками во рту. И вдруг заплакала. Так и заплакала — с булавками.
Выпускной в итоге обошёлся мне в восемнадцать тысяч гривен. Моих. До последней копейки.
За три дня до праздника позвонил Андрей. Он не набирал мой номер уже полгода. Алине иногда писал короткие сообщения раз в месяц: «Как дела?», «Учишься?», «Целую». Но ни разу не спросил, нужны ли ей деньги.
А тут позвонил мне. Я несколько секунд смотрела на экран, прежде чем нажать кнопку ответа.
— Марина, я приду на выпускной, — сказал он. — С Викторией.
Я молчала. Секунд пять. Может, шесть.
— Хорошо, — наконец произнесла я. — Приходи.
— Надеюсь, без сцен обойдёмся?
— Андрей, это выпускной нашей дочери. Не твой и не мой.
Он сразу сбросил звонок. А я опустилась на кухонный табурет. От рук пахло масляным кремом: утром я доделывала заказную партию эклеров. Мне было сорок три года, я жила в однокомнатной квартире, вставала на работу в четыре утра, а мой бывший муж собирался привести свою тридцатилетнюю жену на выпускной нашего ребёнка — ребёнка, которому он за все эти годы задолжал уже сто тридцать шесть тысяч гривен.