Что ж. Значит, пусть приходит.
В тот вечер я сказала Алине:
— Отец будет на выпускном. И Викторию приведёт.
Она как раз гладила платье. Утюг скользил по ткани неторопливо, почти осторожно. Дочь даже головы не подняла.
— Я в курсе. Он мне написал.
— Ты как?
— Нормально, мам. Пусть приходит.
Но утюг вдруг дёрнулся в сторону — резко, нервно, едва не зацепив кружевную вставку. И я поняла: никакого «нормально» там не было. Совсем.
День выпускного. Двадцать четвёртое июня.
Проснулась я, как всегда, в четыре утра. Успела отработать почти половину смены — до одиннадцати. Тамара, моя напарница, посмотрела на меня и сказала:
— Всё, иди уже. У тебя же сегодня выпускной.
Я сняла фартук, два раза вымыла руки, но ванильный запах всё равно остался на коже. Он никогда не уходил сразу.
Дома я занялась Алиной. На салон денег не хватало, поэтому причёску делала сама. Завивала ей локоны плойкой, перед этим ещё раз пересмотрев видео в интернете, чтобы не перепутать, в какую сторону закручивать пряди. Потом закрепляла шпильками. Одна, на затылке, никак не хотела держаться и всё норовила выскочить. В итоге я прижала её двумя невидимками крест-накрест.
К школе мы подъехали к трём часам. Актовый зал уже успели украсить: воздушные шары, ленты, большой плакат с надписью: «В добрый путь, выпускники!» Родители заходили, выбирали места, переговаривались. Алина сразу убежала за кулисы — выпускников собирали для последней репетиции выхода.
Я пошла следом: поправить подол, проверить ту самую упрямую шпильку. За кулисами стоял гул. Девочки вертелись у зеркал, мальчишки нервно тянули узлы галстуков. Я убрала у Алины выбившуюся прядку, разгладила кружево на спине.
— Мам, иди уже в зал, — попросила она. — Займи место. Сейчас начнётся.
— Иду.
Но я всё равно задержалась. Помогла её однокласснице Оксане застегнуть браслет — застёжка заедала, у девочки никак не получалось. Потом машинально поправила бант на декоративном стуле у сцены. И только после этого вышла к зрителям.
Первый ряд. Шесть стульев.
На двух уже лежали вещи: пиджак Андрея и маленькая бежевая сумочка Виктории.
Сам Андрей сидел на третьем месте справа, закинув ногу на ногу. Когда он поднял руку, чтобы пригладить волосы, на запястье блеснули новые часы — массивные, с широким металлическим браслетом. Виктория устроилась рядом: свежая укладка, идеальный маникюр, платье подобрано в цвет сумочки.
Они беседовали с мамой Оксаны Ветровой. Андрей улыбался, Виктория время от времени вежливо кивала. Рядом стояла завуч и что-то объясняла про порядок вручения аттестатов. Андрей слушал её с сосредоточенным видом, кивал, будто всегда был тем самым внимательным отцом, который всё держит под контролем.
Я замерла в проходе.
На стульях не было табличек. Места никто официально не распределял. Но семь лет подряд я садилась именно туда — на третий стул справа. Это знали учителя. Это знали родители. И Андрей тоже знал. По крайней мере, за те пять раз, когда вообще появлялся в школе.
Он поднял глаза и заметил меня.
— О, Марина. Мы тут заняли, — сказал он и махнул рукой куда-то назад. — Садись сзади, там ещё полно мест.
Виктория улыбнулась мне. Ровно, воспитанно. Как улыбаются чужому человеку.
Я посмотрела на его пиджак. На её аккуратную сумочку. На дорогие часы. На её платье. Потом — на свою блузку: куплена три года назад на распродаже, на рукаве маленькая затяжка.
И ничего не сказала.
Просто развернулась и пошла назад. Нашла свободный стул в пятом ряду, сбоку, за колонной. Села. Достала телефон, только чтобы было чем занять руки. Экран расплывался перед глазами.
Я не плакала. Просто щипало глаза.
Семь лет. Подъёмы в четыре утра. Эклеры, корзинки, безе — тысячи и тысячи штук за это время. Родительские собрания. Репетиторы. Олимпиады. Больничные, когда Алина болела, — я брала дни за свой счёт, потому что оставить её было не с кем. Тридцать три тысячи шестьсот гривен на подготовку к экзаменам. Восемнадцать тысяч гривен на выпускной — из моей зарплаты, по копейке. Три ночи за швейной машинкой. Пальцы, исколотые булавками.
И вот я сижу за колонной.
А он — в первом ряду. С загаром, новыми часами и бежевой сумочкой на моём месте.
Завуч объявила начало. Включилась музыка. Выпускники начали выходить парами. Алина шла третьей — в белом платье, с локонами, с прямой спиной. Я привстала, чтобы увидеть её из-за колонны. Привстала на выпускном собственной дочери, потому что иначе не видела сцены.
Андрей достал телефон и начал снимать видео.
Торжественная часть длилась около сорока минут. Директор произносил напутственную речь, завуч вручала грамоты, Елена Викторовна украдкой промокала глаза платком.
Я слушала всё из-за колонны. Передо мной был виден затылок Андрея. Он то и дело наклонялся к Виктории, шептал ей что-то на ухо. Она тихо смеялась. Пару раз он поднимал телефон и фотографировал сцену. Потом набирал текст — наверное, уже выкладывал в соцсети что-то вроде: «Выпускной моей принцессы. Горжусь».
Затем дошла очередь до аттестатов. Выпускников вызывали по одному: директор пожимал руку, фотограф щёлкал затвором. Алина получила свой аттестат, улыбнулась и вернулась на место.
После этого начались благодарственные выступления.
К микрофону вышла Алина. Их класс выбрал её ещё в мае — на голосовании, которое проходило на родительском собрании. На том самом собрании, куда Андрей, конечно же, не пришёл.
Она остановилась у микрофона. Даже с моего места, из-за колонны, было видно, как крепко она сжала листок с подготовленной речью. Тот самый листок, который мы вместе писали на кухне два вечера назад.
Потом Алина положила его на край стола.
И заговорила без подсказки.
— Я хочу сказать спасибо одному человеку, — произнесла она.
Голос у неё не дрогнул. Он звучал спокойно, ровно, почти по-взрослому.
Андрей в первом ряду выпрямился. Поправил галстук.
— Этот человек каждый день вставал в четыре утра. Семь лет подряд. Чтобы я могла ходить в школу, нормально питаться и ездить на олимпиады.
В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то перестал шуршать программкой.
— Этот человек оплатил моих репетиторов. Каждый месяц. Все четырнадцать месяцев. Один. Без чьей-либо помощи.
Андрей перестал улыбаться.
— Этот человек сшил мне это платье. Сам. Своими руками.