— Пока думаю, — после паузы ответила Анастасия.
— Настя, я тебя восемь лет знаю, — тихо сказала Ольга. — И прекрасно понимаю, о чём ты сейчас думаешь. Не о себе. Не о Марии. Ты уже прикидываешь, как вытащить её из этой ямы. А надо бы сначала подумать, не окажешься ли ты потом вместе с ребёнком в этой же яме.
— Не окажусь.
— А если Дмитрий начнёт на тебя давить?
— Значит, начнёт.
На другом конце провода повисла короткая тишина.
— Ладно, — наконец произнесла Ольга. — Спорить с тобой бесполезно, ты всё равно сделаешь, как решила. Но запомни: если понадобится её куда-то перевезти — ко мне, к знакомым, хоть куда, — звони сразу. Я сорвусь из салона в любую минуту. Даже если у нас запись и полный день клиентов. Запись переживёт. Свекровь важнее.
— Бывшая свекровь, — поправила Анастасия.
— Бывших свекровей не существует, Настя. Они все остаются действующими. Просто у некоторых лицензию аннулировали.
Анастасия впервые за весь вечер невольно улыбнулась.
Проснулась она в шесть утра. На кухне сварила кофе, достала две чашки и поставила их на стол. Елена Викторовна появилась вскоре — в том же халате, но уже собранная, с аккуратно уложенными волосами. Было видно: поднялась она раньше, успела умыться, привести себя в порядок, будто хотела вернуть хотя бы видимость прежней уверенности.
— Доброе утро, — сказала она негромко.
— Доброе.
Анастасия села напротив и обхватила ладонями чашку почти так же, как вчера это делала Елена Викторовна.
— Мне нужно спросить вас кое о чём, — начала она. — И я хочу, чтобы вы ответили прямо. Без недомолвок. Потому что если сейчас будет неправда, я даже обсуждать никакие поручительства не стану.
— Спрашивай, — Елена Викторовна опустила взгляд.
— Дмитрий знал, что вы собираетесь прийти ко мне?
Она молчала долго. Потом едва заметно кивнула.
— Знал.
— Он сам вас ко мне послал?
— Не то чтобы послал, — Елена Викторовна сглотнула. — Скорее… подсказал. Сказал, что ты человек совестливый. Что ты не выгонишь. А он сейчас не может мне помочь, потому что Светлана ревнует. Ей кажется, будто я начну лезть в их семью, в их решения, в то, что они собираются делать с квартирой.
— Понятно, — сухо сказала Анастасия.
— Настя, ты выслушай…
— Это Дмитрий на прошлой неделе показал Марии вашу фотографию?
— Да, — призналась Елена Викторовна. — Я сама его просила. Я видела Марию несколько раз, но только издалека. Год назад — на площадке у соседнего дома, в сквере, где ты иногда с ней гуляешь. Весной — возле поликлиники, когда ты, кажется, водила её к лору. Она так выросла… Такая стала… Я попросила Дмитрия: «Покажи ей хотя бы раз, что я есть». А он ответил: «Покажу, но и ты мне помоги». Сначала я не поняла, что он имеет в виду. Потом поняла.
— И пришли сюда.
— И пришла.
Анастасия опустила глаза. В чашке на поверхности кофе плавала маленькая крупинка сахара, не успевшая раствориться. Она смотрела на неё, будто в этой точке можно было найти ответ, но ничего не предпринимала.
— Значит, всё это была схема, — произнесла она наконец. — Дмитрий вас куда-то пристраивает. Светлана счастлива, что вас нет рядом. Вы рады, что наконец-то увидели внучку. А я — удобная, ещё не старая дурочка, которая подпишется за чужую квартиру и взвалит себе на совесть ещё один мешок.
— Анастасия…
— Что?
Елена Викторовна положила ладонь на стол. Открыто, ровно, как человек, который показывает: в рукавах ничего нет.
— Я согласилась на эту схему, потому что другой дороги у меня уже не осталось. Это правда. Но шла я к тебе не только за этим. Я пришла потому, что у меня больше никого нет. И мне стыдно, что я осознала это только теперь. Пока у меня были квартира, сын, знакомые, привычная жизнь, я тебя не принимала. А когда не осталось ничего, я стояла перед твоей дверью и ещё до звонка думала: если ты не откроешь, я поеду на вокзал. Сяду там на лавку. Денег на билет мне хватило бы почти куда угодно, только ехать мне некуда.
Говорила она спокойно, без рыданий и жалоб. Только уголки губ дрожали и всё ниже опускались.
— Я не заслужила, чтобы ты меня впустила, — продолжила Елена Викторовна. — Я это понимаю. Поэтому и пришла с этой… комбинацией. Хотела, чтобы у меня было хоть что-то, что я могу предложить тебе взамен. Ну, по крайней мере, как я сама это понимаю. Дмитрию так проще: если есть схема, значит, есть смысл. А без схемы зачем я ему теперь? Он ведь всю жизнь так жил. Бывший начальник отдела закупок. У него всё через договорённости, ходы, расчёты.
— А если без расчётов?
— Без расчётов я бы просто стояла у твоей двери и плакала. И, думаю, ты всё равно впустила бы. Но тогда мне было бы ещё стыднее. Хотя мне и так стыдно.
Анастасия отставила чашку, поднялась и подошла к окну.
Октябрьское утро за стеклом было серым до тоски. Серые стены домов, серые машины, серое небо, мокрый двор. Только у мальчишки, проходившего мимо песочницы, за спиной болтался ярко-жёлтый школьный рюкзак — будто маленький кусок солнца, случайно вырезанный из другой жизни и приклеенный к этой.
Она думала долго. Елена Викторовна за её спиной не произносила ни слова, и за это молчание Анастасия была ей благодарна.
Наконец она повернулась.
— С поручительством я вам не помогу, Елена Викторовна.
Та кивнула. Не стала спорить, не возмутилась. Скорее даже выдохнула, будто именно такого ответа и ждала.
— Я понимаю.
— Подождите. Я ещё не закончила. С поручительством я не помогу потому, что вы не будете снимать квартиру на Троещине за двадцать две тысячи. Это глупость.
— А что тогда?
— Во-первых, сегодня вы сами позвоните Дмитрию. Не я. Вы. И скажете ему, что уходите. Не из квартиры. От него. Что вы больше не его карта, которую можно вытащить из рукава, когда удобно. Если он хочет общаться с вами как с матерью, пусть учится разговаривать по-человечески, а не через хитрые планы. Это первое.
— Хорошо, — тихо сказала Елена Викторовна.
— Второе. Вы сходите к юристу. Консультацию я оплачу, это не такие большие деньги. Нужно выяснить, есть ли хоть какой-то шанс вернуть квартиру или часть прав на неё. Да, вы в здравом уме подарили жильё сыну. Но бывают обстоятельства: давление, введение в заблуждение, состояние человека на тот момент. Пусть специалист посмотрит документы. У Ольги есть знакомый юрист.
— Настенька…
— Третье, — перебила Анастасия. — Пока юрист будет разбираться, вы поживёте у меня. В большой комнате, на раскладном диване, как предложила Мария. Но сразу договоримся о правилах. Никаких замечаний в мой адрес. Никаких замечаний Марии. Никаких рассказов о том, что «Димочка в детстве ел строго по часам». Здесь живут по моим правилам. Вы привыкаете. Если не получится — поедете к сестре в Черкассы, билет я куплю.
Елена Викторовна опустила голову. Сползший с плеча платок она поправила дрожащими пальцами.
— А если юрист скажет, что шансов нет?
— Тогда будем решать, что делать дальше. Но уже без Дмитрия.
— Анастасия… почему ты так?
— Как?
— Так хорошо ко мне.
Анастасия усмехнулась, но в этой усмешке не было ни тепла, ни веселья.
— Это не «хорошо», Елена Викторовна. Это просто по-человечески. Минимум. Вы пять лет не давали мне даже этого минимума. Я не хочу становиться такой же.
Вечером Елена Викторовна звонила Дмитрию из кухни. Анастасия специально взяла Марию и вышла с ней во двор, чтобы не слушать разговор за стеной. Возле киоска они купили по мороженому: Анастасия выбрала фисташковое, Мария — клубничное, хотя на улице было всего плюс четыре и от дыхания почти шёл пар.
Они медленно шли вдоль мокрых клумб. Мария держала рожок двумя руками, стараясь не уронить капли на куртку.
— Мам, — спросила она, — а бабушка Елена у нас останется?
— На какое-то время.
— Она хорошая?
Анастасия посмотрела на дочь и не сразу ответила.
— Не знаю, Машенька. Будем разбираться вместе.
— А ты её любишь?
Анастасия остановилась и присела перед девочкой на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне.
— Маш, давай я тебе кое-что объясню. Любовь — это не то, что мы обязаны раздавать всем подряд. Иногда любовь — это выбор. Я выбрала любить тебя. Я выбрала любить бабушку Нину Ивановну, мою маму. Я выбрала любить тётю Ольгу, твою крёстную. А бабушку Елену я пока не выбирала. Может быть, когда-нибудь выберу. Может быть, нет. Но пока ей тяжело, я буду о ней заботиться. Это не любовь. Это другое.
— А что? — Мария слизнула с пальца розовую каплю.
— Это уважение к чужой беде. И ещё понимание, что она тоже чья-то мама. Мама твоего папы.
Мария задумчиво кивнула, продолжая облизывать подтаявшее клубничное мороженое.
— Поняла. Тогда я тоже не обязана сразу её любить. Но буду с ней вежливой.
