И Марии шесть. А последние пять лет мы жили так, словно вас в нашей жизни просто не существует. Потому что это был ваш выбор.
Анастасия вдруг вспомнила — не хотела, сопротивлялась, но память всё равно подняла старое. День свадьбы. Она едет в загс в белом платье, которое взяла в рассрочку у знакомой, работавшей в свадебном салоне. Рядом в такси сидит Елена Викторовна и, глядя прямо перед собой, спрашивает: «Анастасия, вы вообще понимаете, зачем в неполном предложении ставят тире? Дмитрию ведь нужна жена, с которой можно не только быт делить, но и разговаривать». Тогда Анастасия решила, что это такая странная, сухая шутка будущей свекрови — всё-таки учительница литературы, тридцать лет за кафедрой.
Только шутка почему-то растянулась на все восемь лет их брака.
Елена Викторовна делала ей замечания за общим столом: «Мы не употребляем слово “покушать”, Настенька, правильно говорить “поесть”». Она приносила Дмитрию на работу домашние котлеты именно в те дни, когда отлично знала, что Анастасия приготовила ужин. На день рождения внучки, которой тогда исполнилось всего три месяца, отправила по почте книгу Чуковского. Совсем не по возрасту. Внутрь вложила записку: «Читайте вслух, заодно станет понятно, как у Настеньки с дикцией. Она ведь так и не занималась дома».
— Я прекрасно знаю, что вы обо мне думали, — произнесла Анастасия, по-прежнему не отрывая взгляда от окна. — Дмитрий мне пересказывал, когда мы ссорились. «Мама была права. Ты простая». Это у него было самое обидное обвинение. Простая.
— Я никогда такого не говорила.
— Всласть — может, и нет. Но вы смотрели на меня именно так. Будто в ваш дом забрела чужая кошка, мокрая, неуместная, и непонятно, кто её вообще пустил.
Елена Викторовна опустила взгляд. В её седых волосах, стянутых в низкий узел, тускло поблёскивала одна-единственная шпилька.
— Настенька, я…
— Не называйте меня так. Пожалуйста. Не надо.
Молчание на кухне стало плотным и тяжёлым, как давно остывший кисель. Из комнаты доносился тихий голос Марии. Она разговаривала с плюшевым медведем: «Ты, Миша, не расстраивайся. Мама просто иногда говорит громко, но это не страшно».
Елена Викторовна подтянула к себе сумку, расстегнула молнию и достала несколько листов, сложенных пополам. Обычная бумага, распечатка с домашнего принтера: в углу шла бледная полоса, будто картридж уже почти сдался.
— Что это? — спросила Анастасия.
— Договор аренды. Я нашла трёхкомнатную квартиру на Оболони. Там, правда, две с половиной комнаты, колонка газовая, но хозяйка вроде нормальная. Двадцать две тысячи. Я могу вносить восемнадцать: пенсия, плюс репетиторство, сейчас ещё три класса к экзаменам готовлю. Но нужен поручитель. Хозяйка не хочет связываться с одинокими пенсионерками. Говорит, предыдущая квартирантка оставила долги за коммунальные, потом через суд выбивала.
Анастасия посмотрела на бумаги, но пальцев к ним не протянула.
— То есть вы пришли, чтобы я за вас поручилась?
— Я пришла попросить, чтобы ты стала моим поручителем. Да.
— Вот это поворот.
— Понимаю. Анастасия… я сама от себя в ужасе. Мне всю жизнь казалось, что я никого ни о чём не прошу. Что справляюсь одна. Всегда. А теперь вот сижу здесь.
Она взяла чашку, но рука заметно дрогнула. Чай выплеснулся на скатерть, и по белой ткани медленно поползло маленькое тёмное пятно.
— Прости.
— Ничего. Скатерть всё равно старая.
Анастасия думала. Мысли двигались медленно, тяжело, будто их приходилось проталкивать сквозь густую кашу. Поручительство — это не просто подпись. Это её кредитная история. Это ответственность перед незнакомой хозяйкой за чужую аренду, чужие просрочки, чужие обстоятельства. Это деньги, если Елена Викторовна вдруг не сможет заплатить. Это нервы, звонки, объяснения, возможные проблемы. Это грязный след на её маленьком, кое-как собранном и выстраданном мире.
И всё же за девять лет их знакомства это было первое настоящее «помоги», произнесённое Еленой Викторовной вслух.
В эту минуту в кухонном проёме появилась Мария. Босая, как всегда, хотя ей уже сотню раз объясняли, что по холодному полу так ходить нельзя. В одной руке она держала за лапу плюшевого медведя.
— Бабушка?
Елена Викторовна будто окаменела.
— Мария, — тихо начала Анастасия, — это…
— Я знаю, — перебила дочь. — Это бабушка Елена. У меня есть её фотография. Папа показывал на прошлой неделе, когда мы гуляли в парке.
Анастасия так резко повернула голову, что в шее неприятно щёлкнуло.
— На прошлой неделе?
— Угу. Мы с папой катались на каруселях. Потом он показал мне фото и сказал: «Это твоя вторая бабушка, просто она очень занята». А теперь она к нам пришла?
Елена Викторовна смотрела на девочку, почти не мигая. Губы у неё дрожали, но голос она удержала ровным.
— Здравствуй, Мария.
— Здравствуйте. А вы пирог будете?
Пирог они ели втроём. Анастасия почти не говорила. Мария обстоятельно рассказывала Елене Викторовне, что яблоки резала сама, а корицу сыпала мама, потому что корица — это специя, а специи можно случайно пересыпать, и тогда будет невкусно. Елена Викторовна кивала, слушала и тихо повторяла: «Надо же». Ни разу не поправила ребёнка. Ни разу не сказала, что «девочки так не выражаются» или что надо говорить иначе.
В девять вечера Анастасия уложила Марию спать.
— Мам, а бабушка у нас останется?
— Пока не знаю.
— Если останется, постели её в большой комнате. Там же диван раскладывается.
— С чего ты так решила?
Мария зевнула и повернулась на бок.
— Она грустная. Я вижу.
Анастасия посидела рядом, медленно проводя ладонью по мягким волосам дочери, пока та не уснула. Потом вышла в коридор и ещё долго стояла, прислонившись спиной к стене. Перебирала варианты. Считала риски. Пыталась понять, где заканчивается злость и начинается обычная человеческая жалость.
На кухне Елена Викторовна мыла посуду. Молча, аккуратно, до скрипа. Точно так же она когда-то мыла тарелки у Дмитрия после новогоднего ужина, не подпуская Анастасию к раковине: «Ты, Настенька, посиди, я сама справлюсь». И в этой женщине, стоявшей сейчас у мойки, Анастасия внезапно узнала прежнюю Елену Викторовну. Только впервые та показалась ей не страшной и не надменной, а просто очень уставшей.
— Оставьте, — сказала Анастасия. — Я потом домою.
— Привычка.
— Послушайте. Сегодня вы переночуете здесь. Завтра я подумаю насчёт договора и поручительства. Но сразу говорю: я ничего не обещаю. Мне надо увидеть хозяйку, посмотреть квартиру, дом, условия. Подписывать вслепую я не буду.
— Разумеется.
— И ещё. Я хочу, чтобы вы ясно понимали: я не прощаю вам эти пять лет. Я помню, что вы не приехали к Марии в роддом. Помню, что вас не было на её первом дне рождения. Помню, что вы даже не позвонили, когда мы с Дмитрием разводились, хотя прекрасно знали: это он ушёл от меня, а не я от него.
— Знаю.
— Я просто не из тех людей, кто выставит за дверь пожилую женщину с сумкой. Тем более в октябре.
Елена Викторовна стояла к ней спиной. Плечи у неё были поникшие.
— Настенька, спасибо.
— Я просила так меня не называть.
— Анастасия. Спасибо тебе, Анастасия.
Ночью Анастасия долго не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и зачем-то пересчитывала трещинки. Одна тянулась от люстры к окну. Другая уходила из угла к двери. В детстве она так же считала трещины на даче у бабушки по маминой линии, когда не могла заснуть и боялась темноты — плотной, деревенской, без фонарей за окном.
Теперь она не боялась. Она пыталась разобраться в себе.
В половине первого Анастасия осторожно взяла телефон и написала Ольге:
«Оль, у меня на диване спит бывшая свекровь».
Ответ прилетел почти сразу:
«Ты сейчас серьёзно?»
«Серьёзнее некуда».
«Я звоню».
Чтобы не разбудить Марию, Анастасия вышла на балкон. Поверх пижамы набросила куртку. Дождь уже закончился, но асфальт внизу ещё блестел под фонарями.
— Рассказывай, — сказала Ольга без приветствия.
Анастасия рассказала всё коротко, без лишних подробностей и жалоб. Ольга слушала молча, не перебивая. В её салоне давно существовало правило: сначала человек выговаривается, и только потом можно что-то советовать. Со временем это правило перекочевало и в её обычную жизнь.
— И что ты собираешься делать?
