По четвергам в квартире Анастасии неизменно стоял запах корицы. Именно в этот день она обычно ставила в духовку яблочный пирог: когда-то, уже почти два года назад, она пообещала это Марии. А слово, данное ребёнку, нельзя бросать на ветер. Даже если к вечеру ноги гудят от усталости. Даже если за день пришлось закрыть три отчёта, задержаться после смены два раза и выслушать скандал от клиентки, требовавшей вернуть деньги за маникюр, который делала её приятельница. Та самая приятельница, которая после этого перестала быть приятельницей.
Анастасия была администратором в маленьком салоне неподалёку от метро. В детстве она, конечно, не мечтала сидеть за стойкой, отвечать на звонки и разбираться с чужими претензиями. Но жизнь повернулась именно так. После развода ей срочно требовалась работа недалеко от дома, с более-менее человеческим расписанием, чтобы успевать забирать Марию сначала из садика, а потом уже из школы. Салон оказался подходящим вариантом. А его хозяйка, Ольга, со временем стала для неё не просто начальницей, а настоящей подругой.
Мария устроилась на табуретке возле стола и весело болтала ногами в розовых носочках.
— Мам, можно я сама нарежу яблоки?
— Только мелко. И очень аккуратно.
— Я уже большая.
— Большая, — Анастасия наклонилась и поцеловала дочь в макушку, от которой пахло детским шампунем. — Но я всё равно буду рядом.
Жили они скромно, в небольшой квартире: две комнаты, узкая кухня, похожая на пенал, и балкон, где рядами стояли банки с прошлогодним абрикосовым компотом. После развода Анастасия три года откладывала деньги на первый взнос. Потом ещё два года платила ипотеку и пыталась научиться не воспринимать каждую тысячу как последнюю. Получалось с трудом, но всё же получалось.
В дверь позвонили около половины восьмого.
В это время к ним почти никогда никто не приходил. Подруги обычно предупреждали заранее. Курьеры заканчивали работу к семи. Соседка сверху, Нина Ивановна, из принципа не пользовалась звонком — всегда стучала, потому что считала резкий звук кнопки невоспитанным и слишком громким.
Анастасия вытерла руки кухонным полотенцем и пошла открывать, почти не сомневаясь, что кто-то просто перепутал этаж.
На площадке стояла её бывшая свекровь. Женщина, которая последние пять лет жила так, словно ни самой Анастасии, ни её дочери на свете не было.
Елена Викторовна держала в одной руке большую клетчатую сумку, а в другой — небольшой пакет. По очертаниям в пакете угадывалась коробка конфет. Недорогих, в жестяной банке с нарисованным зимним лесом. Анастасия почему-то сразу отметила эту деталь и тут же подумала: «Значит, с деньгами у неё совсем туго».
— Здравствуй, Анастасия, — произнесла свекровь.
И замолчала.
Анастасия застыла в дверном проёме. В голове поднялся глухой шум, как бывает при температуре или начинающейся простуде.
— Елена Викторовна. Что вы здесь делаете?
Пожилая женщина опустила сумку на пол и поправила платок.
— Можно мне войти?
Правильным ответом было бы короткое «нет». Надо было закрыть дверь, прижаться к ней спиной и не дать этой женщине ни малейшей надежды на возвращение. Анастасия понимала это совершенно ясно. Но из-за её плеча уже выглядывала Мария, сжимая в руке половинку яблока.
— Мам, кто пришёл?
Елена Викторовна перевела взгляд на девочку. Смотрела долго, не моргая, будто боялась отвести глаза. И Анастасии показалось, что на мгновение её сухое, резкое лицо дрогнуло, словно по глиняной маске потекла первая капля воды.
— Проходите, — тихо и глухо сказала Анастасия. — Но ненадолго.
На кухне бывшая свекровь медленно огляделась. Не просто посмотрела — будто запоминала каждую мелочь. Холодильник, усыпанный магнитами из разных городов. Детский рисунок Марии, прикреплённый к дверце: три фигурки — мама, девочка и рыжий кот, которого у них никогда не было. Занавеску в мелкие ромашки. Пирог, ещё выпускавший пар на решётке.
— У тебя тепло, — произнесла Елена Викторовна.
Это не звучало как похвала. Скорее как сухое наблюдение.
Анастасия без слов достала из шкафа вторую чашку. Ту самую, которой никто не пользовался: тёмно-синюю, с чуть отколотой ручкой. В прошлом году мама привезла её из Полтавы, и в тот же день чашка сорвалась со стола. Выбросить Анастасия не смогла — задвинула подальше, на всякий случай. Вот этот случай и наступил.
— Мария, иди, пожалуйста, в комнату. Мультик ещё десять минут идёт.
Дочка ушла не сразу — дважды оглянулась, прежде чем скрыться за дверью. Анастасия села напротив Елены Викторовны и сложила руки на коленях, чтобы та не заметила мелкой дрожи в пальцах.
— Зачем вы пришли?
Елена Викторовна сама налила себе чай. Сделала это так привычно и спокойно, словно последние десять лет каждый вечер сидела за этим столом.
— Мне нужно где-то остановиться, — сказала она. — Ненадолго. На несколько дней.
Всего несколько слов. Не тридцать, конечно, меньше. Но в эту короткую просьбу будто спрессовались все пять лет молчания, и Анастасии вдруг стало тесно дышать.
— У вас же есть квартира.
— Уже нет.
— Как это — нет?
Свекровь обхватила чашку обеими ладонями. Руки у неё были покрыты возрастными пятнышками, но ногти оставались безупречными — аккуратные, овальные. Она всегда следила за ними: ходила к мастеру раз в две недели, даже когда денег почти не было. В их семье это считалось чем-то вроде знака качества. Ногти и туфли. Именно по ногтям и обуви Елена Викторовна когда-то определяла «своих».
— Я переписала её на Дмитрия. Два года назад.
— Зачем?
— Он объяснил, что так будет легче оформить ипотеку. Сказал, что банки учитывают общее имущество. И что я всё равно останусь жить там. Так и сказал: «Мам, это просто формальность».
Анастасия ничего не ответила. За окном проехала машина, и свет фар на секунду скользнул по стеклу. На плите едва слышно шипел остывающий чайник.
— А дальше?
— Потом он привёл Светлану. Новую жену. Они решили, что им удобнее жить у меня. Точнее, в квартире, которая уже перестала быть моей. А мне сказали, что лучше пожить у сестры. Или в однокомнатной, которую они снимут. Временно.
— И сняли?
— Да. На два месяца. В понедельник срок закончился. Светлана сказала, что сейчас у них нет возможности продлевать. Стройка под Киевом, кредиты, ребёнка планируют.
Анастасия почувствовала, как кожу на запястьях начало неприятно покалывать. Мелко, противно, будто изнутри. Она положила ладони на стол, стараясь остановить это ощущение.
— И после всего этого вы пришли ко мне?
— Мне больше некуда.
— Елена Викторовна, у вас есть сестра в Черкассах. Есть две подруги с работы — вы сами рассказывали о них, давно, ещё на свадьбе. В конце концов, у вас есть Дмитрий. У вас есть кто угодно. Кроме меня.
— Сестре семьдесят шесть, она живёт с мужем в однокомнатной квартире. У зятя после тяжёлой болезни проблемы с памятью: он путается, не понимает, кто где находится, и боится посторонних. Подруги… Одна давно в пансионате для пожилых, под Киевом, а там строгие правила, гостей оставлять нельзя. Другая переехала к дочери в Одессу, у них там двое внуков и ни одного свободного угла. А Дмитрий, — Елена Викторовна криво усмехнулась одним уголком рта, — Дмитрий сказал, что сейчас не время.
— Не время, — повторила Анастасия.
— Не время.
Анастасия поднялась, подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Снаружи моросил мелкий, бесконечный дождь. Вторая половина октября. Через неделю уже обещали первый снег.
Ещё утром она мысленно раскладывала деньги по пунктам. Сколько уйдёт на колготки для Марии — дочь вторую пару подряд порвала, зацепившись за забор на школьном дворе. Сколько понадобится на лекарства для мамы, которая болела с сентября: обычная простуда перешла в бронхит, и лечение всё никак не заканчивалось. Сколько нужно отложить на очередной ипотечный платёж. В этом списке не было места для бывшей свекрови.
— Сколько вам лет, Елена Викторовна?
— Шестьдесят восемь.
— А мне тридцать семь.
