— Вот и условились.
Домой они вернулись уже в сумерках. Елена Викторовна сидела в прихожей на низкой обувной скамейке, будто не решаясь пройти дальше. Мобильный телефон лежал у неё в опущенной ладони. На вопрос Анастасии, удалось ли поговорить, она ответила совсем сухо:
— Он отключился.
— После каких слов?
— После того, как я сказала, что больше не собираюсь быть ему нужной только тогда, когда это удобно.
Анастасия молча кивнула.
— Хорошо. Проходите. Сейчас поставлю чайник.
Минуло две недели.
По вечерам на кухне теперь пахло не столько корицей, сколько горячими супами. Выяснилось, что Елена Викторовна готовит с какой-то почти азартной увлечённостью. То на плите появлялся грибной суп, то зелёный со щавелем, то борщ со свежей капустой, то совершенно удивительный куриный бульон с домашней лапшой. Мария поначалу подозрительно косилась на непривычные блюда, но очень скоро стала просить вторую порцию.
— Мам, а почему ты не варишь так, как бабушка Елена?
— Потому что я так не умею, Машенька.
— Тогда попроси, чтобы она тебя научила.
— Обязательно попрошу.
Адвокат оказался немногословным мужчиной с бородой. Звали его Андрей Михайлович. Он внимательно просмотрел бумаги, которые Елена Викторовна привезла в отдельной папке, всё разложил перед собой, несколько раз что-то отметил карандашом и сказал, что шансы небольшие, но всё же они есть. Надо собирать доказательства: выписки из больницы, где Елена Викторовна лежала за год до оформления дарственной, справки о давлении, показания соседей, слышавших ссоры между ней и Дмитрием, когда тот приходил уговаривать её подписать документы.
— Я не стану обещать вам победу, — произнёс Андрей Михайлович. — Но процесс мы выстроить можем. А грамотно начатый процесс иногда даёт результат даже тогда, когда формально выиграть трудно. Например, ответчик вдруг понимает, что его доброе имя обходится дороже, чем спорные метры, и соглашается разговаривать. Такое тоже случается.
— Дмитрий на переговоры не пойдёт, — тихо сказала Елена Викторовна.
— Посмотрим, — ответил юрист.
Дмитрий перестал звонить Анастасии ещё на прошлой неделе, после того как она отказалась «вернуть» ему мать. До этого он несколько раз пытался на неё давить. Сначала почти ласково:
— Анастасия, ну она же тебе не мать. Зачем ты в это ввязываешься?
Потом тон стал резче:
— Ты вообще понимаешь, что лезешь не в своё дело? Это наша семья.
А после и вовсе пошли угрозы, завёрнутые в чувство вины:
— Если с мамой что-нибудь случится, это будет на твоей совести.
Анастасия слушала его спокойно, почти не перебивая. А в конце сказала:
— Дмитрий, если с ней что-то случится у меня дома, то лишь потому, что у неё был сын, который вывез её из её собственной квартиры и оставил без опоры. Я ей не сын. Я просто пустила её к себе. И ты сам это прекрасно понимаешь.
Он оборвал разговор. Точно так же, как потом его мать, — на одной и той же точке.
Зато появилась Светлана.
Она пришла без предупреждения. В дорогой каракулевой дублёнке, в узких сапогах на тонкой шпильке, с безупречной укладкой и раздражением на лице. Стоя на лестничной площадке, она заявила, что Анастасия должна забрать свои «игры» и вернуть Елену Викторовну до суда, если не хочет неприятностей.
— Каких именно неприятностей? — ровно спросила Анастасия.
— Всяких. У Дмитрия сейчас нервы на пределе. У него работа, важный период. А ваша эта демонстрация с приютом ему мешает.
— Демонстрация с приютом?
— А как ещё это назвать? Вы хотите ему отомстить? Вас до сих пор задевает развод? Теперь решили таким способом?
Анастасия смотрела на неё внимательно. Молодая, лет двадцати восьми. Слишком гладкие губы, слишком выведенные брови, дорогой запах духов. Но под всей этой нарочитой ухоженностью было обычное лицо. И очень испуганное. Светлана боялась не Анастасии. Она боялась другого: что Дмитрий однажды увидит себя со стороны и поймёт, что сам отправил родную мать в съёмное жильё, а бывшую жену втянул в судебную историю из-за этой же матери. И Светлане совсем не хотелось, чтобы Дмитрию это осознание оказалось неприятно.
— Светлана, — сказала Анастасия почти ласково, — идите домой.
— Вы обязаны её вернуть.
— Куда именно?
— К сыну. К Дмитрию. Это его долг.
— Он так не считает. Он сам мне об этом сказал.
Светлана открыла рот, но не нашлась что ответить. Потом снова попыталась заговорить:
— Он не мог такого сказать.
— Мог. И сказал. Две недели назад. Дословно: «Мам, сейчас не время». Передайте ему привет.
Анастасия закрыла дверь без хлопка, спокойно, почти буднично. За дверью ещё некоторое время доносился голос Светланы: резкий, обиженный, всё менее уверенный. Потом шаги удалились.
— Жёстко ты с ней, — донеслось с кухни. Елена Викторовна стояла у плиты. — Я бы так не сумела.
— Сумели бы. Вы ведь учительница литературы.
— И при чём здесь литература?
— Вы всю жизнь учили детей слышать подтекст. У Светланы он совсем простой: она боится, что я не дам им спрятать вас подальше и забыть.
Елена Викторовна вдруг коротко рассмеялась. Впервые за эти две недели по-настоящему.
В тот вечер Анастасия села с ней за стол не потому, что уже было время ужина, и не потому, что так требовалось из вежливости. Просто села. Они пили чай и долго молчали. Мария уже спала. За окном стоял сырой ноябрь, стекло темнело, на подоконнике отражалась лампа.
— Настенька, — неожиданно сказала Елена Викторовна. — Можно я тебе кое-что скажу?
— Конечно.
— Когда ты девять лет назад появилась в нашем доме, я тебя страшно ревновала. Я это не оправдываю и не скрываю. Димка был у меня один. Я растила его сама, отец ушёл, когда ему было пять. И я привыкла думать, что мы с ним — одно целое. А потом пришла ты. И я увидела, что рядом с тобой он другой. Не такой, как со мной. Мне показалось, что я перестала быть ему нужна. И я начала тебя за это наказывать. Мелко, тихо, по-учительски. Ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю, — ответила Анастасия.
— А теперь думаю: зачем? Легче мне от этого не стало. Совсем наоборот. Сын, которого я так старательно от тебя оберегала, вырос человеком, способным спокойно сдать меня в чужое жильё, как ненужную вещь.
Анастасия не перебивала.
— Я не прошу у тебя прощения, — продолжила Елена Викторовна. — Не потому, что не хочу. Просто понимаю: такое не просят между делом, за одной чашкой чая. Я только хочу, чтобы ты знала: теперь я всё это вижу. И мне очень больно.
— Я знаю, Елена Викторовна, — тихо сказала Анастасия.
— И ещё… Я смотрю, как ты живёшь. Как разговариваешь с Марией. Ты с ней совсем не так, как я была с Дмитрием. Я его будто красивую вазу ставила на полку и ждала, когда он начнёт сиять, чтобы все увидели, какой он замечательный. А ты с Марией — как с человеком. Просто с маленьким человеком. Я так не умела. И даже не знала, что можно иначе.
Анастасия не нашла слов. Она лишь подвинула к ней блюдце с сухариками. Елена Викторовна взяла один и стала медленно крошить его пальцами, не сразу решаясь откусить.
В тот четверг, ровно через месяц после её появления на пороге, Анастасия снова пекла яблочный пирог. Елена Викторовна нарезала яблоки тонкими ровными дольками. Мария сидела за столом и вслух, по слогам, читала сказку про Золушку. Бабушка настояла на этом. Это было одно из двух «учебных мероприятий», о которых они договорились: чтение вслух и десять минут русского языка каждый день.
— «И по-це-ло-вал её принц», — старательно прочитала Мария.
— «Поцеловал», — мягко подсказала бабушка. — Слитно, без остановки. Это же сказка.
— А если мне удобнее с остановкой?
— Тогда читай с остановкой, — неожиданно согласилась Елена Викторовна.
Анастасия обернулась от духовки. Елена Викторовна сидела на табурете возле стола в том самом старом халате с драконами, в котором пришла месяц назад. Пила чай из тёмно-синей чашки с отколотой ручкой — не из любимой Анастасиной. Свою, целую, она больше не брала.
Пять лет этой женщины не было на их кухне.
А теперь она была здесь. И странным образом кухня от её присутствия не стала теснее. Наоборот, будто немного расширилась, впустив в себя не только прошлые обиды, но и что-то новое, ещё не названное.
Анастасия не знала, надолго ли всё это. Не знала, чем закончится история с квартирой, как поведёт себя Дмитрий, что ещё предпримет Светлана. Не знала, сможет ли когда-нибудь простить до конца. Не знала даже, будет ли этот пирог в следующий четверг, через месяц или через год.
Но сейчас из духовки тянуло яблоками и корицей. Дочь читала сказку. Пожилая женщина осторожно, почти невесомо, поправляла её ошибки.
И на этот вечер этого было достаточно.
