Заведующая не стала меня отчитывать. Просто молча вынула у меня из рук третью заготовку и передала практикантке. А мне стало мерзко. Даже не из-за неё — из-за себя. Честно говоря, я сама себе была неприятна.
Ботинки на антресолях
Слушание поставили на середину ноября. В судебном коридоре стояла тяжёлая духота, тянуло сырой шерстью и мокрыми пальто. На стене висел плакат о пожарной безопасности: на нём бодрому пожарному кто-то шариковой ручкой пририсовал усы и очки. Причём не кое-как, а старательно, даже с тенями.
Сергей с Игорем сидели в противоположном конце коридора на одной лавке. Сын уткнулся в телефон. Бывший муж держал на коленях папку и сидел с такой прямой спиной, будто его к ней привязали. Возле меня устроилась Валентина Сергеевна в пальто с лисьим воротником. Она говорила, что надевает его только на похороны и в соцслужбу. Шёпотом она рассказывала мне, как в шестьдесят восьмом судилась с ЖЭКом из-за протекающей крыши и, между прочим, выиграла.
Заседали в маленьком кабинете, где над столом судьи висел герб. Судья — женщина лет пятидесяти, с очками на цепочке — говорила быстро, сухо и ровно, как ведущая новостей. Встречное заявление Сергея о вселении рассматривали одновременно с моим иском.
— Истица указывает, что вы не проживаете в спорной квартире с две тысячи шестнадцатого года, — сказала она Сергею. — Подтверждаете?
— Я уехал временно. По работе.
— Временно — на десять лет? И при этом состояли в браке с другой женщиной?
— Тот брак уже расторгнут.
— Это в материалах есть. Где вы фактически жили всё это время?
— В Полтаве.
— Коммунальные услуги по этой квартире оплачивали?
Он сделал паузу.
— Нет.
— Ваше имущество в квартире осталось?
И тут Сергей поднял глаза и посмотрел прямо на меня.
— Осталось. Зимние ботинки. На антресолях в коридоре.
Судья перевела взгляд на меня поверх очков.
— Это соответствует действительности?
— Да, — ответила я. — Я просила его забрать их в тот день, когда он уходил. Он не забрал.
Почему за десять лет я сама не вынесла эту коробку на мусорку, я и сейчас объяснить не могу. Стояла она себе наверху. Я даже крышку ни разу не поднимала.
Валентина Сергеевна подтвердила, что Сергея в подъезде не видела с того времени, как он ушёл к своей хирургине, и до той самой субботы, когда появился с чемоданом. Судья попросила её подбирать выражения аккуратнее. Потом пригласили Игоря.
Сын поднялся, одёрнул свитер. Сначала долго смотрел на отца, потом повернулся ко мне.
— Отец последние десять лет в квартире не жил, — сказал он. — Ко мне приезжал. К детям. К маме не заходил.
И на этом замолчал.
Судья удалилась минут на двадцать. Когда вернулась, зачитала решение: мои требования удовлетворить, признать Сергея Павловича утратившим право пользования жилым помещением; решение является основанием для снятия с регистрационного учёта. Во встречном иске — отказать.
Сергей только кивнул, будто услышал прогноз погоды на завтра.
В коридоре он долго не мог справиться с пальто. Игорь ушёл прогревать машину, а бывший муж стоял у вешалки и пытался застегнуть верхнюю пуговицу. Пальцы у него всё время соскальзывали. Один раз. Второй. Третий.
Я подошла и застегнула сама. Без слов. Сначала верхнюю, потом следующую, потом ещё одну.
— Помнишь, как мы старый «Норд» на пятый этаж тащили? — спросил он, не глядя на меня. — Лифта тогда не было. Ты шла впереди и всю дорогу ругалась, что я тяну кое-как.
— Помню.
— Я не кое-как тянул. Я снизу держал больше половины веса. Просто ты этого не знала.
На последней фразе голос у него сорвался. Он прокашлялся, сунул папку под мышку.
— Ботинки Игорь заберёт, — сказал Сергей и ушёл.
Извинений не было. Хотя, если честно, я их и не ждала.
Решение вступило в законную силу в конце декабря. Сергей его обжаловать не стал. Почему — не знаю. В январе я получила справку, где в графе зарегистрированных была указана только я одна.
Коробку с ботинками Игорь забрал за неделю до Нового года. В квартиру не прошёл, обувь снимать не стал, от чая отказался. Постоял в прихожей, прижав коробку к боку, сказал: «С наступающим» — и уехал. На праздник они с детьми ко мне так и не пришли. Матвей прислал голосовое сообщение: звонким детским голосом, с какими-то неестественными паузами, поздравлял бабушку. Было слышно, что ему подсказывают.
Сергей теперь снимает комнату у какой-то вдовы на окраине, в районе Довженко. Об этом мне сказала Ирина. Она по-прежнему приходит ко мне по воскресеньям, приносит контейнеры с едой. Только однажды, когда мы лепили пельмени, она, не поднимая глаз от теста, произнесла:
— Мам, я тебя не осуждаю. Но до весны, наверное, можно было потерпеть.
И больше мы об этом не говорили.
Ту маленькую коробочку в серебристой бумаге я потом всё-таки пыталась найти. В декабре зашла в кафе «Калина». Официантка была та же, только уже без пластыря на пальце. Она вспомнила: в тот вечер коробочку кто-то забрал. Мужчина. Игорь сказал, что это был не он. У Сергея я спрашивать не стала. Что лежало внутри, так и осталось неизвестным.
По документам в этой квартире теперь числюсь только я. И стало в ней очень тихо. Даже антресоли пустые.
Скажите честно: вы бы пустили его пожить до весны, как просил сын? Или тоже пошли бы в суд, понимая, что после этого сын отдалится?