Звонок в половине второго
Во вторник мы и поехали к юристу. Звали её Елена Олеговна. Кабинет находился на втором этаже, прямо над цветочным магазином, поэтому в приёмной странно смешивались запахи свежих хризантем и тёплой краски из принтера. Прождали мы почти сорок минут.
Я сидела на неудобном стуле с жёсткой спинкой и вспоминала почему-то вовсе не квартиру и не Сергея. Перед глазами вдруг всплыл восемьдесят шестой год: в нашу лабораторию тогда привезли новую пластмассу для коронок, желтоватую, неприятного оттенка. Лариса Павловна, наша заведующая, сразу прозвала её «кукурузой» и запретила делать из неё передние зубы кому-либо, кроме собственной родни. Чудная была женщина. Когда сердилась, ругалась только стихами, причём сама же их на ходу сочиняла. Но это, конечно, совсем к делу не относилось.
Елена Олеговна оказалась моложе моей Ирины: невысокая, юркая, с остро заточенным карандашом, воткнутым в пучок волос. Я разложила перед ней всё, что принесла: свидетельство о наследстве, выписку, документ о разводе. А сверху поставила старую коробку из-под обуви, где лежали квитанции за последние десять лет.
— Вы правда все платежки сохраняли? — спросила она, приподняв брови.
— Я зубной техник, — ответила я. — У нас ничего не выбрасывается. У меня и слепки двадцатилетней давности где-то лежат.
Тут она впервые улыбнулась.
— Квартира принадлежит лично вам, получена по наследству, значит, в совместно нажитое имущество не включается, — сказала юристка и постучала карандашом по свидетельству. — Ваш бывший муж сейчас кто по отношению к этому жилью? Бывший член семьи собственника. Уехал сам, добровольно, к другой женщине. Десять лет здесь не проживает, коммунальные платежи не вносит, снова женился, жил в другом городе. Извините, но это типичная ситуация. Будем подавать иск о признании его утратившим право пользования жилым помещением и о снятии с регистрации.
— А если он начнёт говорить, что уехал не насовсем?
— Десять лет и новый брак не бывают «временно», — сухо заметила Елена Олеговна. — Но свидетели понадобятся. Соседи, которые подтвердят, что всё это время он здесь не появлялся.
Я сразу вспомнила Валентину Сергеевну в халате с журавлями и молча кивнула.
— И ещё, Наталья Юрьевна, — юристка отложила карандаш в сторону. — Вы предлагали ему сняться с регистрации добровольно?
— Предлагала. Даже комнату обещала оплатить на первое время.
— Комнату? — она внимательно посмотрела на меня. — Это вы щедро. Тогда запомните главное. Если сейчас вы пустите его пожить — хоть на неделю, хоть из жалости, хоть из-за сына, хоть по любой другой причине, — в суде он заявит, что снова вселился и фактически проживает. И тогда ваша позиция из прочной станет спорной. Пускать его или нет — решение только ваше. Но принять его надо сейчас, а не потом.
— А если не пущу?
— До решения примерно месяц-полтора. Потом ещё месяц на возможное обжалование. После этого с решением обращаетесь куда нужно, и его снимают с регистрационного учёта.
Иск я подписала прямо у неё в кабинете, за тем самым столом, её ручкой с логотипом какого-то банка. Судебный сбор оплатила в терминале внизу, возле цветочного магазина. Продавщица как раз выносила на крыльцо вёдра с астрами — белыми и лиловыми, — и одно ведро вдруг завалилось набок.
Заявление в суд подали в понедельник. А в четверг ночью, ровно в половине второго, зазвонил телефон.
Я не спала. Не потому, что ждала звонка, просто сон никак не шёл.
— Наталья, — голос Сергея был негромкий, выцветший какой-то, будто человек за весь день ни с кем толком не говорил. — Я тебя разбудил?
— Разбудил, — соврала я.
— Повестку принесли. Я не думал, что ты на самом деле до суда дойдёшь.
Я ничего не ответила. Он тоже некоторое время молчал.
— Я у Игоря на кухне ночую. На раскладушке. Света по ночам мимо меня проходит, как мимо тумбочки. Даже не здоровается. А сегодня Матвей за ужином спросил: «Деда, а ты когда к себе поедешь?» И все сразу уткнулись в тарелки.
Он тяжело вздохнул, но вздох оборвался посередине.
— Мне шестьдесят четыре, Наталья. И мне стыдно перед шестилетним ребёнком. Я не прошу, чтобы ты меня любила. Пусти хотя бы до весны. Скажешь — буду на балконе спать. Весной что-нибудь решу.
— Сергей, иди спать.
Я отключила звонок и ещё долго сидела, держа телефон на коленях.
Потом набросила кофту и вышла на балкон. Двор стоял пустой. Только у третьего подъезда мигала лампочка над дверью, а под ней кто-то оставил детский самокат. Было уже по-осеннему зябко — октябрь всё-таки.
А вдруг я действительно перегибаю? Он ведь и правда старый. У Игоря однокомнатная квартира, их там четверо, а теперь ещё и он пятым. Ирине он действительно помогал с учёбой, и Игорю когда-то тоже не отказывал. Двадцать шесть лет мы прожили вместе, и из них лет двадцать — вполне нормально, по-человечески. Кто я такая, чтобы в шестьдесят четыре года выставлять человека за дверь? Сиделка я ему или не сиделка — но ведь человек же.
Я взяла телефон, открыла переписку с Еленой Олеговной и набрала: «Я хочу забрать иск». Посмотрела на эти слова. Стерла. Написала снова.
И тут вспомнила его голос десять лет назад. Такой вежливый, спокойный: «Не снимай меня пока с регистрации». Пока. Это «пока» растянулось на десять лет, а потом превратилось в уверенное: «Я имею право». До весны — это ведь тоже «пока».
Я удалила сообщение во второй раз. Вернулась в комнату, легла прямо в одежде и до самого утра смотрела, как по потолку медленно ползёт свет от проезжающих машин.
Утром в лаборатории я испортила подряд две коронки.