— На первый взнос он тогда дал сто шестьдесят тысяч гривен. Пусти его, мам. У тебя же две комнаты.
— Две комнаты, Игорь, — тихо сказала я. — У меня.
Сын первым оборвал разговор.
На лестничной площадке — чемодан
Я всё-таки решила попробовать договориться без скандала. Сама набрала Сергея в среду, прямо из лаборатории, в короткий перерыв между двумя заказами на мостовидные протезы.
— Подъезжай к шести к работе. Поговорим вдвоём. Без свидетелей и без Игоря.
Без Игоря, конечно, не получилось. Сергей прикатил на его сером «Ланосе», а сын сразу выбрался из-за руля и демонстративно направился к киоску с шаурмой, будто этим показывал: я тут ни при чём, не мешаю, разбирайтесь сами.
Мы остались сидеть в машине. В салоне пахло яблочным соком и дешёвой хвойной ароматизаторной ёлочкой, качавшейся под зеркалом. Я была в своей рабочей кофте, под ногтями застряла белая гипсовая пыль. Сергей выглядел собранным: гладко выбритый, спина прямая, лицо такое, словно он снова сидит на утренней планёрке у главврача.
— Послушай меня внимательно, — начала я. — Я не хочу войны. Ты идёшь в ЦНАП и снимаешься с регистрации сам. Там дел на полчаса. У Галины соседка комнату сдаёт на Леваде, с мебелью, недорого. Первый месяц я оплачу. Считай это моим подарком тебе к моему же юбилею.
Он повернул голову, посмотрел на меня и без всякого удивления переспросил:
— Ты мне комнату оплатишь?
И даже коротко усмехнулся.
— Наталья, я в той квартире линолеум своими руками стелил. Кухню сам собирал. Забыла, как я дверцу от навесного шкафчика три раза перевешивал, пока она перестала цеплять? Я там зарегистрирован двадцать три года.
— А не живёшь там уже десять.
— Это ты так считаешь.
— Нет, Сергей. Это Марина так решила. В тот день, когда ты переехал к ней с двумя чемоданами.
Он скривился, будто я задела больной зуб, и машинально полез во внутренний карман пиджака. За сигаретами. Хотя бросил ещё при мне, лет двадцать назад. Пачки, разумеется, там не оказалось. Рука на секунду зависла в воздухе, и я увидела его пальцы. Они дрожали. Мелко, часто, как у человека, который долго простоял на морозе.
Сергей заметил, куда я смотрю, и быстро спрятал ладонь под колено.
Мы помолчали. Мимо машины прошла женщина с таксой в смешном вязаном жилете.
— Знаешь, что она мне сказала? — вдруг произнёс он, не отрывая взгляда от лобового стекла. — Марина. Сказала, что замуж за сиделку не нанималась. Мне шестьдесят четыре, Наталья. Я ещё сам хожу, сам себе готовлю. А меня уже будто в лежачие записали.
— И ты решил, что сиделкой должна стать я?
Он вздрогнул, как от пощёчины. Потом лицо снова застыло, а голос сделался сухим, почти служебным:
— Я консультировался. Пока я там зарегистрирован, выгнать меня ты не имеешь права. Так что не надо мне рассказывать про комнаты у Галиных соседок. Я не квартирант.
— А кто?
— Отец твоих детей. Этого мало?
Я вышла из машины и осторожно, без хлопка, прикрыла дверцу. Игорь у киоска даже головы не повернул. Поросёнок.
В субботу ровно в десять утра раздался звонок. Долгий, уверенный, хозяйский — так звонят не в гости, а к себе домой, когда не хочется копаться в карманах в поисках ключей.
Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял Сергей. Рядом — чемодан. В руке пакет из «АТБ», из него торчал батон.
— Наталья, открывай. Я домой пришёл.
— Ты пришёл в чужую квартиру.
— Я здесь зарегистрирован! — голос у него сразу стал громче, и почти тут же щёлкнул замок у соседей.
Из своей квартиры выглянула Валентина Сергеевна, восемьдесят один год, в стёганом халате с журавлями. Вышла так, будто всю жизнь ждала именно этой сцены. Окинула взглядом Сергея, чемодан, пакет с батоном.
— Сергей? Ты, что ли? Сильно же ты сдал.
— Здравствуйте, Валентина Сергеевна.
— А Наталья тебя не впускает?
— Не впускает.
— И правильно делает, — без колебаний сказала соседка и вернулась к себе, но дверь до конца не закрыла.
Сергей вызвал полицию. Через дверь я слышала, как он диктует адрес и несколько раз повторяет, что его не пускают в собственное жильё. Потом он сел прямо на ступеньку и стал ждать.
На подоконнике между этажами стояло блюдце с высохшим кошачьим кормом, хотя кошек в нашем подъезде не было уже года три. Кто продолжал его туда ставить и с какой надеждой — я так никогда и не поняла.
Участковый офицер приехал часа через полтора. Молодой лейтенант, губы обветренные, вид усталый. Я открыла дверь на цепочку. Показала паспорт, свидетельство о праве на наследство и свежую выписку из реестра, где собственницей значилась только я. Сергей предъявил свой паспорт со штампом регистрации.
Лейтенант переводил глаза с одного документа на другой и тяжело вздыхал.
— Зарегистрирован он здесь, это верно, — сказал наконец. — Но собственник — вы. У вас гражданский спор, не наша компетенция. Дверь никто ломать не будет, заставить вас открыть я тоже не могу. Обращайтесь в суд.
— Значит, в суд, — спокойно, почти весело произнёс Сергей. — Подам иск о вселении. И ключи ты мне потом сама вынесешь, Наталья. При государственном исполнителе.
Лейтенант уехал. Сергей ещё около часа просидел на ступеньках, положив обе руки на ручку чемодана. Я отошла от двери, взяла чистую чашку и зачем-то вымыла её. Потом вымыла ещё раз. Потом снова подошла к глазку.
Ближе к двум за ним приехал Игорь. В тот день сын мне не позвонил. И на следующий тоже.
Вечером прибежала Ирина — с мокрым зонтом и контейнером голубцов.
— Мам, только не сиди сложа руки и не жди, пока он первым что-нибудь подаст, — сказала она прямо с порога, даже не разувшись. — У моей коллеги младшая сестра юрист. Я уже договорилась на вторник.