– Наталья, я переезжаю обратно. Здесь у меня регистрация, так что не смотри на меня так.
Сергей произнёс это почти шёпотом, перегнувшись ко мне через спинку стула, как раз в тот момент, когда Игорь наполнял бокалы гостям. Со стороны сцена, наверное, казалась даже нежной: бывший супруг наклонился к юбилярше и говорит ей что-то ласковое. Галина, сидевшая напротив, умилённо улыбнулась.
Только возле вешалки уже стоял его чемодан. Тёмно-синий, на колёсах, с побитым углом и биркой с автовокзала на ручке.
В тот вечер мне исполнилось шестьдесят.
– Нет, – спокойно ответила я. – Никуда ты не возвращаешься.
– Давай потом, не при всех.
– При всех начал ты.
Сергей тут же распрямился, поправил пиджак, словно между нами ничего не произошло, и постучал вилкой по бокалу. Потом произнёс тост. Надо признать, тост вышел красивый: о том, что я сильная, что детей подняла, что они выросли достойными людьми благодаря мне. Гости зааплодировали. А я всё это время смотрела не на него, а на тот самый чемодан.
Кафе «Рябинка» располагалось на первом этаже соседней пятиэтажки. Официантка, совсем юная девчонка, весь вечер носилась между столами с пластырем на указательном пальце. На пластыре были нарисованы маленькие клубнички. Не знаю, почему именно эта мелочь врезалась мне в память. Лучше бы я запомнила, кто первым во всеуслышание спросил, отчего Сергей Павлович явился с вещами. Но этого я уже не помню. Помню только, что вопрос прозвучал громко, через весь стол.
За неделю до юбилея пришло сообщение: «Буду в вашем городе. Можно зайти поздравить?» Номер я удалила из телефона много лет назад, но цифры узнала сразу, с первого взгляда. Отвечать не стала. Решила: если молчу, значит, ответ понятен.
Как выяснилось, понятен он был не всем.
Привёз его Игорь. Забрал прямо с автовокзала и доставил сразу к праздничному столу. Когда сын вышел покурить, я пошла следом на крыльцо.
– Мам, ну он же отец, – заговорил Игорь раньше, чем я успела открыть рот. – Шестьдесят лет бывает один раз. Пусть поздравит. Тебе что, трудно?
– Он приехал с чемоданом, Игорь.
– Ну так с дороги человек.
– Он только что сказал, что возвращается домой. Ко мне. Жить.
Сын отвернулся и принялся застёгивать куртку, хотя уходить никуда не собирался.
– Ты знал, – сказала я.
– Мам, у него правда всё плохо. Марина его выгнала. Квартира её, он там даже зарегистрирован не был. Куда ему теперь, в шестьдесят четыре?
– Снимать жильё. Как все.
– Ты сейчас серьёзно?
Я вернулась в зал, нарезала пирог, выслушала ещё несколько поздравлений. Ирина, моя дочь, весь вечер сидела рядом и держала меня за руку под скатертью — точно так же, как в детстве, когда мы стояли в очереди к стоматологу. Сергей больше ко мне не подходил. Устроился на краю стола, пил морс и посматривал так, будто мы уже обо всём договорились, а я просто упрямлюсь.
Когда он уходил, на столе осталась маленькая коробочка в серебристой обёртке. Я к ней даже не притронулась. Сказала официантке с клубничками на пальце, что это не моё.
Дома я долго сидела в прихожей и никак не могла снять туфли. Одна уже стояла на полу, вторая всё ещё была на ноге. Я смотрела на маленькую полочку для ключей у двери. Десять лет назад Сергей положил туда свой комплект. Ровно, аккуратно, брелоком вверх.
Он ушёл к Марине — операционной медсестре, с которой работал бок о бок. Ей тогда было тридцать два, ему пятьдесят четыре. Я трудилась зубным техником в городской стоматологии и искренне считала, что у нас обычная, нормальная семья. Сын уже женат, дочь учится на третьем курсе, долгов нет, всё спокойно.
– Я устал, – сказал он тогда на кухне. – Наталья, ты для меня стала привычкой. Мы с тобой всегда были разными, а мне хочется чего-то настоящего, живого.
Я не закричала. Не швырнула тарелку, хотя руки чесались. Вместо этого помогла ему собрать вещи: сложила рубашки, напомнила про зимние ботинки на антресолях. А когда дверь за ним закрылась, я сползла по стене прямо в этой прихожей и просидела на полу до рассвета. Считала себя гордой. На деле была просто дурой.
Через месяц он позвонил с просьбой: пока не снимать его с регистрации. Марина, мол, не хочет прописывать до свадьбы, а без регистрации в больнице сплошные проблемы. Квартира была мамина, перешла ко мне по наследству ещё в две тысячи третьем. Я могла бы выписать его через суд. Но решила: пусть остаётся. Всё-таки двадцать шесть лет прожили вместе, не чужой человек.
Потом они расписались и уехали в Полтаву, где у Марины была бабушкина двухкомнатная квартира. В квитанциях Сергей всё равно значился вторым зарегистрированным, и десять лет я платила за вывоз мусора за двоих. Хотя за всё это время он ни разу не остался здесь даже на одну ночь.
На следующее утро позвонил Игорь.
– Мам, папа остановился в гостинице возле вокзала. Там сырость, окно толком не закрывается.
– У твоего папы есть пенсия и какие-то накопления.
– Мам… Он с весны уже не оперирует. Руки, понимаешь? Дрожат. В Полтаве его сначала перевели на консультации, а потом и оттуда попросили. А Марина, как только поняла, чем дело пахнет, через пару месяцев подала на развод.
Я молчала. В трубке было слышно, как у Игоря пискнула микроволновка, а младший, Матвей, возмущённо требует свой синий стакан, а не этот.
– За эти годы он тебе зла не делал, – продолжил сын. – Ирине учёбу оплачивал почти до самого конца. И мне, когда я начинал устраиваться с жильём, он тоже помог, ты же помнишь.