В мойке лежала любимая сковорода Марии. Та самая — тяжелая, дорогая, с хорошим антипригарным слоем, которую она купила всего месяц назад, отдав за нее около двух тысяч восьмисот гривен. Валентина Сергеевна склонилась над раковиной и с каким-то мстительным усердием драила ее жесткой металлической щеткой. Именно той щеткой, которой Мария пользовалась только для старой чугунной утятницы.
По кухне разносился неприятный, режущий слух скрежет — металл беспощадно царапал покрытие.
— Что вы делаете? — голос Марии прозвучал резче и громче, чем она сама собиралась.
Свекровь повернулась к ней, тяжело выдохнула и посмотрела так, будто только что совершала подвиг во имя семьи. На лице у нее расплылась самодовольная улыбка.
— Сковородку твою отмываю! — с вызовом сообщила она. — Совсем ты ее запустила, Мария. Внутри черная вся. У нормальной хозяйки посуда блестит, а у тебя грязь въелась так, что еле отдираю!
Мария подошла ближе, заглянула в раковину — и внутри у нее все оборвалось. Покрытие было безнадежно испорчено: по дну тянулись глубокие светлые борозды, местами уже проглядывала алюминиевая основа. Эту сковороду можно было сразу отправлять в мусор. Пользоваться ею дальше было небезопасно и бессмысленно.
— Вы ее испортили, — произнесла Мария, чувствуя, как в горле поднимается тугой ком. Но это были не слезы. Это была чистая, горячая ярость. — Валентина Сергеевна, это антипригарное покрытие. Оно таким и должно быть — темным. Его нельзя тереть металлом.
Свекровь только фыркнула и пренебрежительно взмахнула рукой.
— Да не рассказывай ты мне эти сказки! Антипригарное… напридумывали ерунды, лишь бы грязь не отмывать. Мы всю жизнь песком да железной мочалкой чистили — и все сияло, как зеркало. А теперь она меня учить будет! Я вам кухню в порядок привожу, а ты опять нос воротишь. Ни одна мать такого отношения к себе не потерпела бы!
На шум пришел Алексей. Он появился в дверях кухни с телефоном в руке и усталым раздражением на лице.
— Вы опять ругаетесь? Мария, ну что теперь случилось?
— Твоя мама только что выбросила в мусор примерно две тысячи восемьсот гривен, — Мария указала на изуродованную сковороду. — Она содрала антипригарный слой металлической щеткой.
Алексей заглянул в раковину и поморщился.
— Мам, ну зачем ты так? Это же была специальная посуда.
— А я откуда должна знать про вашу “специальную” посуду? — Валентина Сергеевна мгновенно перешла в нападение. — Трагедию устроили из-за какой-то железяки! Я старалась как лучше. Хотела этот свинарник привести в человеческий вид, чтобы сыну приятно было есть. А вместо благодарности меня снова обвиняют! Да если бы не я, вы бы тут по уши в грязи сидели!
Она с силой швырнула щетку обратно в мойку. Та ударилась о кран с резким металлическим звоном.
— И вообще! — Валентина Сергеевна поставила руки в боки и впилась в Марию злобным взглядом. — Командовать будешь у себя дома! А это квартира моего сына! Я имею полное право здесь порядок наводить тогда, когда считаю нужным. Не нравится — дверь знаешь где!
В кухне повисла тяжелая, звенящая тишина. Только холодильник в углу негромко гудел, нарушая эту паузу.
Алексей заметно побледнел. Он дернулся к матери, будто хотел остановить ее, но было поздно. Слова уже прозвучали. Те самые слова, которые многие свекрови хранят как последний аргумент, будучи совершенно уверенными, что после них спор закончится в их пользу.
Мария медленно перевела взгляд с раскрасневшегося лица Валентины Сергеевны на мужа. Алексей сразу опустил глаза и уставился в узор линолеума у себя под ногами.
— Квартира вашего сына? — тихо, но очень ясно переспросила Мария.
— Разумеется! — Валентина Сергеевна гордо вскинула подбородок. — Он мужчина, он кормилец! И уж точно не тебе указывать мне, матери хозяина, что здесь можно мыть, а что нельзя!
Мария молча отошла к кухонному столу, выдвинула стул и села. Затем спокойно сцепила пальцы перед собой и посмотрела свекрови прямо в глаза.
— Валентина Сергеевна, — голос у нее стал ледяным, ровным, почти официальным, словно она зачитывала решение суда. — Похоже, Алексей не счел нужным рассказать вам кое-какие важные финансовые подробности нашей семейной жизни. Возможно, ему было неловко. Но раз уж вы заговорили о “квартире сына” и “хозяине”, придется объяснить все сейчас. Один раз и окончательно.
Алексей вздрогнул.
— Мария, пожалуйста, не надо, — глухо пробормотал он.
Но она даже не повернула головы.
— Эта квартира действительно была куплена в ипотеку три года назад, — продолжила Мария, не отводя взгляда от Валентины Сергеевны, которая уже начинала хмуриться не так уверенно. — Стоимость квартиры — четыре миллиона гривен. Первоначальный взнос составил два миллиона четыреста тысяч. Хотите узнать, откуда взялись эти деньги?
Свекровь ничего не ответила. Ее взгляд стал настороженным. Она переводила глаза то на Марию, то на сына.
— Я продала однокомнатную квартиру, которую получила в наследство от бабушки, — четко произнесла Мария. — Все вырученные деньги ушли на первоначальный взнос. И у нас есть документы: банковские выписки, подтверждения переводов, движение средств с моего личного счета, который был открыт еще до брака, на ипотечный счет.
Победный румянец на лице Валентины Сергеевны начал заметно исчезать.
— Более того, — голос Марии стал жестче. — Ежемесячный платеж по ипотеке составляет восемнадцать тысяч гривен. Из них двенадцать тысяч плачу я со своей зарплаты. Потому что доход вашего сына, того самого “добытчика”, почти полностью уходит на кредит за машину, которую он очень хотел. И, кстати, этот кредит тоже оформлен на него.
— Алешенька… это правда? — голос Валентины Сергеевны дрогнул.
Она посмотрела на сына так, словно ждала, что он сейчас усмехнется, обнимет ее за плечи и скажет, что Мария все выдумала.
Но Алексей молчал. Он по-прежнему смотрел в пол, будто рисунок линолеума внезапно стал для него единственным спасением. Ему было мучительно стыдно.
— По украинскому законодательству, Валентина Сергеевна, — Мария решила договорить до конца, чтобы не оставить места ни фантазиям, ни самообману, — если мы с Алексеем разведемся, суд не станет делить эту квартиру строго пополам. Суд примет во внимание, за чей счет был внесен первоначальный взнос.