Хоть в дом престарелых, если решат, что ты стал лишним.
— Она не из таких, Иван, — упрямо возражал Алексей. — В ней нет этой фальши. Представляешь, даже в ресторане не давала мне оплатить её ужин. Дома всё сама: полы вымоет, рубашки выгладит, пироги испечёт. Рядом с ней тепло, спокойно… будто снова попал в детство.
Иван только отмахивался, не желая спорить всерьёз:
— Да она просто девочка из приличной семьи. Наивная, странная, не от мира сего.
— Я вас познакомлю, — однажды сказал Алексей.
В день, когда Иван должен был прийти к ним, Анастасия о встрече напрочь забыла. Она влетела домой запыхавшаяся, в домашнем халате с зайцами на груди, растерянно посмотрела на гостя и виновато всплеснула руками:
— Ой, Алексей… Я же совсем не успела ничего приготовить. Проходите, пожалуйста. Простите, стол будет простой — вареники только сварила.
Они сидели на маленькой кухне с цветами на подоконнике и лёгкими занавесками, ели горячие вареники с вишней, смеялись, перебрасывались новостями, и очень быстро стало казаться, будто знакомы они много лет.
— Да не волнуйся ты так, Анастасия, — мягко успокаивал её Алексей. — Ты у меня ещё совсем неопытная. Научишься. Я тебя к себе заберу, и всё будет хорошо.
Она в ответ лишь звонко рассмеялась:
— Нет уж, я сама справлюсь, Алексей.
— Почему?
— Потому что я самостоятельная. И хочу жить честно — перед другими и перед собой тоже.
Тогда он вдруг, сам не ожидая от себя, произнёс:
— Выходи за меня.
Анастасия замерла от неожиданности, не сразу найдя, что ответить. А позже Алексей с Иваном вышли в тёмную улицу молчаливыми и задумчивыми: у обоих в памяти остались вкус вишнёвых вареников и её открытая улыбка.
— Она тебе не котёнок, Алексей, — наконец сказал Иван. — Она давно выросла.
Свадьбу они устроили тихую, почти домашнюю, без пышности и показного размаха. Небольшой уютный киевский ресторанчик, столик на троих, вид на воду. Анастасия сама выбрала место у окна и просто сказала:
— Нас ведь немного. Но нам больше и не нужно, правда?
Потом началась их общая жизнь. Анастасия старалась попадать в его ритм, терпеливо обходила его резкость, тревожность, привычки, которые с годами становились всё тяжелее. Она приносила в дом мягкость и свет, а Алексей всё сильнее цеплялся за контроль, боясь, что вместе с покоем потеряет и её. Он тоже пытался меняться, насколько умел, но однажды устал от этого постоянного внутреннего напряжения.
Теперь Анастасия сжала в руках пакет с фотоальбомами, обвела комнату взглядом и вдруг сказала:
— И Шарика я тоже заберу. Вы ведь его бросите, если он останется здесь?
— Анастасия, ну как же… Он же наш, — растерянно развёл руками Алексей.
— Нет, Алексей. Нашего больше ничего не осталось. Я заберу его сейчас, пока это ваше «семейное гнездо» окончательно не стало местом, куда чужим вход запрещён.
Пёс, словно услышав своё имя, выскочил из комнаты, радостно застучал хвостом и рухнул к её ногам. Для него все человеческие обиды и разделы имущества ничего не значили. Он узнавал главное — запах своего человека.
Когда-то Анастасия нашла Шарика на трассе. Вернулась на дачу перепачканная, в слезах, почти на руках притащив измученного пса. Алексей тогда побледнел:
— Ты с ума сошла? А если он больной? Или бешеный?
Но собака только дрожала, скулила от боли и прижималась к полу. Анастасия мыла его, кормила с ладони, гладила и тихо разговаривала с ним, пока в доме не появился ещё один живой, преданный член семьи.
И, может быть, без Шарика самой Анастасии уже не было бы. На пятом году брака, когда она ждала ребёнка, Алексей отвёз её на дачу — «подышать воздухом». А потом случилась беда. Он вернулся поздно вечером: в доме не было света, изнутри доносился страшный вой. Анастасия лежала на полу, вокруг была кровь и пугающая тишина. Ребёнка она потеряла, а сама едва выжила.
После этого именно пёс вытаскивал её обратно к жизни: каждое утро стягивал с неё одеяло, скулил, требовал прогулку, и она вставала, брала поводок, шла за ним на улицу и шаг за шагом возвращалась домой, не позволяя себе окончательно сломаться.