— Значит, слушайте внимательно, дорогая родня, — жёстко произнёс Андрей, переводя тяжёлый взгляд с сжавшейся Людмилы на онемевшую Викторию. — Услышу ещё хоть одну тухлую сплетню о моей жене, замечу хоть один кривой взгляд в её сторону — и эту дачу вы будете разглядывать только из-за забора. Да и то через бинокль. Из города. Я уж прослежу, не сомневайтесь.
Он коротко кивнул в сторону калитки.
— А теперь — за участок. Все трое.
Людмила, окончательно утратив остатки своей напускной важности, резко ухватила Викторию за запястье и почти потащила её к выходу. Та сначала пыталась что-то прошипеть в ответ, но под взглядом Андрея осеклась и засеменила следом. Татьяна Павловна плелась позади мелкими, виноватыми шажками, будто мечтала сделаться тоньше доски и раствориться в заборе.
Публичное разоблачение оказалось наказанием куда сильнее любых криков. Уходили они уже не победительницами, не страдалицами и не обиженными родственницами, а людьми, которых при всех поймали на собственной лжи и заставили посмотреть на неё без прикрас.
У самой калитки Андрей придержал мать за плечо. Людмила с Викторией уже выскочили на дорогу и там, сбившись на нервный шёпот, принялись торопливо препираться между собой.
— Мам, — сказал он негромко, но так, что каждое слово легло твёрдо. — Если захочешь приехать по-человечески: отдохнуть, чаю попить, с грядкой повозиться — позвони. Я сам за тобой заеду.
Он выдержал паузу и добавил уже холоднее:
— Но если тебе снова вздумается устраивать здесь дачный спектакль с платочком, трагедией и свидетелями, тогда отдыхай в городе. И больше сюда не возвращайся.
Татьяна Павловна только дёргано кивнула. Сказать ей было нечего. Она поспешно отвернулась и заторопилась догонять своих союзниц, которые теперь выглядели совсем не как грозная делегация, а как компания, попавшая в неловкое положение и мечтающая исчезнуть.
Андрей захлопнул калитку, опустил тяжёлый засов и повернулся ко мне. С его лица сразу сошла вся суровость. Вместо неё появилась тёплая, немного усталая улыбка.
Галина у соседнего забора внезапно развила такую бурную хозяйственную активность, будто судьба всего урожая зависела от того, насколько внимательно она осмотрит каждое перо зелёного лука. Через минуту она уже скрылась на своих сотках, деликатно оставив нас одних.
— Ну что, Наталья, — выдохнул Андрей, вытирая ладони старой тряпкой. — Сорняки сегодня выдернули знатно. Теперь бы и поужинать нормально. После таких семейных сражений у меня аппетит зверский — кажется, целого быка осилил бы.
Я невольно улыбнулась.
Справедливость, конечно, вещь прекрасная. Но отмечать её на пустой желудок — почти кощунство. Настоящая победа должна пахнуть не гарью и скандалом, а горячей домашней едой, от которой на душе становится спокойно.
С той поры Татьяна Павловна на даче появляется нечасто. Приезжает тихо, без театральных вздохов и, что особенно важно, без кружевного платочка. Потому что платочек хорош, когда нужно изображать слёзы, но против ключей, денег на такси и соседей-свидетелей он оказался совершенно бесполезен.
А тем вечером мы с Андреем вытащили казан, разожгли огонь и занялись ужином. Сначала обжарили толстые свиные рёбрышки до аппетитной золотистой корочки, потом отправили к ним молодую картошку прямо в тонкой кожице, крупно нарезанный лук, чеснок и оставили всё томиться под плотной крышкой в собственном соку минут сорок. Мясо стало таким мягким, что почти само отходило от косточки.
В самом конце Андрей щедрой рукой засыпал казан свежим укропом и петрушкой. На стол поставили его прямо так — горячий, ароматный, дымящийся. Рядом легли хрустящие малосольные огурцы, первые тепличные помидоры и толстые ломти мягкого ржаного хлеба.
После такого ужина даже справедливость ощущается не холодной и строгой, а тёплой, сытой и по-настоящему домашней.