Мой муж вышел неторопливо, но от одного его вида разговоры сами собой захлебнулись. Широкий в плечах, крепкий, с рабочими ладонями, на которых мозоли были не для красоты, а от настоящего дела.
В правой руке Андрей держал увесистый разводной ключ: только что он возился у водопровода, подтягивал соединения, чтобы нигде не капало.
Людмила, ещё минуту назад готовая вещать на всю улицу, невольно втянула шею и будто сразу стала меньше ростом. Весь её митинговый запал испарился так быстро, словно его сквозняком сдуло.
Андрей подошёл к столу и без спешки положил на доски тяжёлый инструмент. Металл глухо стукнул о дерево. Потом он медленно обвёл взглядом притихших родственников, задерживаясь на каждом так, что никто не решался даже кашлянуть.
Следом его кулак опустился на дубовую столешницу.
Не ударом угрозы — именно точкой. Такой, после которой даже Галина у забора должна была понять: спектакль закончился, начинается разговор по существу, с фактами и без жалобного воя.
— Мам, — произнёс Андрей негромко, но в его голосе было столько тяжести, что Татьяна Павловна сразу опустила глаза. — Ключи от калитки и от нового замка я лично привёз тебе три недели назад. Сам положил их на тумбочку в прихожей.
Он выдержал паузу и продолжил уже жёстче, отчётливо выговаривая каждое слово:
— И деньги на такси я тоже оставил. В конверте. Чтобы ты не таскала рассаду в душной электричке и не мучилась с пакетами.
Татьяна Павловна заметно съёжилась.
— Я тебе трижды звонил, — напомнил Андрей. — Спрашивал: «Мама, когда за тобой заехать? Теплица готова, земля уже тёплая, Наталья выделила тебе самую хорошую грядку под помидоры, удобрила всё как надо». И что ты каждый раз отвечала? «Потом, Андрей, спина ноет».
Кружевной платочек окончательно перекочевал в карман. От прежней скорбной величавости не осталось почти ничего: свекровь теперь рассматривала собственные туфли так внимательно, будто там было написано спасение.
— Так зачем ты рассказывала Людмиле, будто тебя сюда на порог не пускают? — прямо спросил Андрей. — Чтобы тебя жалели? Чтобы Наталью перед людьми выставить чудовищем?
— Потому что ваша дорогая Татьяна Павловна говорила не правду, а то, что ей было удобно, — резко вмешалась я, не позволив Людмиле снова раскрыть рот.
Я уже не собиралась смягчать углы.
— Гораздо приятнее сидеть у подъезда на лавочке в образе несчастной, всеми обиженной матери, принимать сочувствие от дворовых сплетниц и драматично пить валидол под вздохи соседок, чем приехать на дачу и самой наклониться к грядке. Там ведь не зрители нужны, а работа.
Я посмотрела на свекровь и добавила:
— Ложь похожа на сорняк. Растёт быстро, ухода не требует, сама расползается куда попало. Но стоит выдернуть её с корнем при свидетелях — и вся пышная зелень превращается в жалкую кучку увядшей травы.
У забора Галина наконец поставила лейку на землю. По её лицу прошла целая буря чувств: удивление, обида, осознание, а потом уже настоящее возмущение.
— Татьяна Павловна, так вы, выходит, не изгнанница, а артистка? — протянула она тихо, но так ядовито, что Людмила вздрогнула. — А мы у колонки уже чуть ли не помощь вам собирать собрались. Думали, вас тут голодом держат и за ворота выставляют. Вот это номер…
Свекровь вспыхнула густым, неровным румянцем. Вся её трагическая царственность рассыпалась, и теперь она больше напоминала мелкую воришку, пойманную с чужим кошельком в руке.
Она молчала, растерянно переминаясь на месте и явно не понимая, куда девать руки.