— Её шесть соток, между прочим, законные! Их ещё покойный муж своими руками поднимал, когда вы все под стол пешком ходили! — продолжала бушевать Людмила, размахивая рукой так, будто выступала не у забора, а с трибуны.
— Вот именно! — тут же подхватила Виктория, едко скривив губы и метнув торжествующий взгляд на онемевшую Галину. — Извинись перед Татьяной Павловной прямо здесь, при людях. Пусть соседи убедятся, что совесть у тебя ещё окончательно не засохла.
Я неторопливо положила плоскорез Фокина на край грядки.
Где-то внутри уже поднималась горячая, плотная волна злости. Не истеричная, не шумная — та самая, после которой говоришь тихо, а слышат тебя почему-то все. Снаружи же я оставалась совершенно спокойной, словно гладь пруда в безветренное утро.
Бегать по дворам, хватать людей за рукава и оправдываться — занятие не для меня. Я давно поняла: глупость лучше не останавливать. Ей надо дать время самой достроить себе помост.
Вообще, семейная сплочённость у нас вещь редкая, но поразительно точная. Она просыпается не тогда, когда кому-то нужно помочь вскопать землю, подвязать помидоры или починить кран. Нет. Она появляется, когда можно всей стаей наброситься на того, кто действительно работает.
— «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» — произнесла я негромко, но каждое слово легло отчётливо. Смотрела я при этом прямо в вытаращенные от негодования глаза Людмилы.
— Не смей мне тут баснями рот затыкать! — взвизгнула она, быстро наливаясь багровым румянцем. — Мы сюда за справедливостью пришли!
— Тогда пройдёмте, — ровно ответила я и указала рукой на новую деревянную беседку, от которой ещё тянуло свежей сосной и олифой. — Прошу, дорогие родственники. Раз уж собрались судить, посмотрите сначала на вещественные доказательства. И вы, Галина, не стойте за сиренью. Подойдите ближе, а то шею себе свернёте, вытягиваясь.
Вся процессия нехотя двинулась к беседке.
На массивном дубовом столе, который Андрей когда-то сбил собственноручно, стоял глубокий пластиковый ящик-органайзер. Внутри, аккуратно сложенные, лежали разные вещи.
Я подошла к нему с видом музейного экскурсовода, представляющего редкие экспонаты.
— Итак, прошу внимания, — начала я, и голос мой стал холодным, как январское утро. — Предмет первый. Резиновые сапоги, размер тридцать седьмой. Татьяна Павловна, ваши? Осенью я их вымыла, высушила и убрала в пакет, чтобы до весны не потрескались.
Татьяна Павловна перестала всхлипывать и чуть заметно шевельнула губами.
— Предмет второй, — я вынула следующую вещь. — Садовые перчатки с двойным латексным покрытием. Три пары. Все новые, ни разу не надетые.
Я положила их рядом с сапогами.
— Предмет третий. Складной фирменный стульчик. Тот самый, чтобы у вас, мама, спина не отнималась, когда вы сеете укроп или перебираете рассаду.
После этого я достала небольшой ящик и повернула его к присутствующим подписанной стороной.
— А вот главный экспонат нашей выставки. Ящик под рассаду. Надпись сделана вашей рукой: «Томаты “Бычье сердце”, посадка в марте».
Платочек Татьяны Павловны медленно опустился. Театральный плач куда-то исчез, уступив место частому, растерянному морганию.
— Всё это добро, — продолжила я, обводя взглядом Людмилу, Викторию, соседей и прилипшую к забору Галину, — лежит здесь с апреля и ждёт свою хозяйку. Никто ничего не выбрасывал, не прятал и уж тем более не отнимал.
В этот момент из-за новой поликарбонатной теплицы показался Андрей.