— Вот что, Наталья! Немедленно возвращай ключи от дачи, раз у тебя хватает наглости родную мать за калитку не пускать!
Людмила заорала так, словно Татьяна Павловна три недели ютилась под кустом сирени, хотя ключи всё это время спокойно лежали у неё на тумбочке в городской квартире.
Её пронзительный голос перелетел через забор дачного кооператива «Зелёный бор», вспугнул сонных майских жуков и даже заставил соседских кур подозрительно притихнуть. Сама Людмила шла напролом по моим только что посаженным бархатцам с тяжеловесной грацией самосвала, доверху набитого щебнем.
Позади мелкими шагами поспевала её дочь Виктория. На лице у неё застыло такое траурное выражение, будто они прибыли не на дачный участок, а в район большого бедствия с гуманитарной миссией.
Главная страдалица этой сцены, моя свекровь Татьяна Павловна, держалась чуть в стороне. Несмотря на тёплый майский день, она была закутана в пуховую шаль и смотрела на меня глазами мученицы, которую собственная невестка лично ведёт на костёр.
Соседка Галина, собиравшаяся полить лук, так и замерла у межи с лейкой в руке. За секунду она превратилась в один большой слуховой аппарат, жадно ловящий каждое слово начинавшегося представления.
За последние двое суток мне уже успели сочувственно кивнуть возле колонки, странно смерить взглядом у дачного магазинчика и осторожно поинтересоваться, правда ли я «бедную старушку к грядкам не подпускаю».
Сплетня, заботливо запущенная Татьяной Павловной по телефону двум главным местным пересказчицам, разлетелась по кооперативу быстрее тли по молодой смородине. Теперь стало ясно: передо мной не обычный семейный визит, а тщательно подготовленная публичная расправа с участием зрителей.
— Да-да, Наталья, не изображай изумление! — тут же подхватила Виктория, брезгливо обходя свежую кучу чернозёма, которую мы с Андреем заказали накануне. — У вас тут уже вся улица шепчется!
— Татьяна Павловна всю зиму только дачей и жила! Всё о грядках говорила, о свежем воздухе мечтала! А ты что сделала? Заперлась! — Людмила подступила ближе, почти нависая надо мной. — Участок прибрала к рукам, засела тут, а пожилую женщину отправила в душный город на балконе чахнуть?
— Тётя Татьяна из-за твоей алчности каждую ночь в подушку плачет! — с театральным надрывом выпалила Виктория.
Татьяна Павловна тут же приложила к глазам кружевной платочек и издала тихий, дрожащий вздох. По замыслу, видимо, этот звук должен был обозначать, что последняя искра жизни вот-вот покинет её истерзанное тело.
Передвижной театр, не иначе.
— Сейчас, при всех, попросишь у Татьяны прощения, вернёшь ей ключи и больше без её согласия здесь ни одной грядки не тронешь! — приказала Людмила таким тоном, будто уже назначила себя главой семейного суда.
— И вообще, с какой стати пожилую женщину лишили её законного участка? — громыхнула она, оглядываясь на соседей так, словно ждала немедленного народного одобрения.