Как они с Алиной умудрились подружиться ещё в четвёртом классе, сама Алина до сих пор объяснить не могла. Между ними будто не было ни одной общей черты.
Хотя, возможно, именно в этом всё и заключалось.
— Чаю налить? — спросила Алина, открывая шкафчик.
— Наливай. И начинай уже говорить, что у тебя произошло.
— Ничего не произошло.
— Алин.
Она промолчала. Несколько секунд смотрела на чайник, потом опустилась на стул напротив Кристины и тихо произнесла:
— Я нашла снимок. У мамы в шкафу.
И рассказала всё: про старый конверт, про мужчину, которого никогда прежде не видела, про короткое «прости», написанное на обратной стороне. Кристина слушала молча, без своих обычных возгласов и перебиваний. Только в конце осторожно подула на горячий чай и спросила:
— А ты сама что чувствуешь?
Вопрос оказался неожиданным. Алина даже растерялась.
— Не понимаю, — призналась она. — Наверное, мне кажется, что я не должна в это вмешиваться.
— Ты не вмешивалась. Эта история сама вывалилась тебе под ноги.
— Но это мамина личная жизнь.
— Алин, тебе двадцать восемь. Через неделю свадьба. Ты имеешь право хотя бы узнать, кто на этой фотографии.
Алина медленно покачала головой. Потом, словно спрашивала не Кристину, а саму себя, произнесла:
— Почему там написано «прости»?
Кристина неопределённо повела плечом.
— Может, она его оставила. Может, он её. А может, они оба тогда что-то сломали.
На кухне стало тихо. За окном пронеслась машина с громкой музыкой, и низкие басы прокатились по стеклу, будто далёкие раскаты грозы.
— Знаешь, что меня по-настоящему пугает? — сказала Алина почти шёпотом. — Даже не сам снимок. А то, что у мамы, оказывается, была какая-то жизнь, про которую я ничего не знаю. Двадцать восемь лет она учила меня быть удобной, правильной, не ошибаться. А сама всё это время хранила в шкафу чужого мужчину с надписью «прости».
Кристина долго смотрела на неё, уже без насмешки.
— Может, именно поэтому и учила, — сказала она наконец. — Потому что когда-то сама позволила себе быть неправильной. И решила, что ты не должна пройти через то же самое.
Следующие три дня Алина никак не могла решиться на разговор. Она приходила к матери, сидела за столом, пила чай, обсуждала, кого рядом с кем посадить на банкете и какого оттенка должны быть салфетки. А внутри, глубоко под рёбрами, всё это время жгло любопытство, которому она не давала выхода.
Свадьба подступала всё ближе, и вместе с ней росло странное ощущение, которому Алина не находила названия. Это не было счастьем. Не было обычным предсвадебным волнением. И даже страхом это назвать было трудно. Скорее что-то липкое, густое, тянущееся, как мёд, оставленный на холоде.
Во вторник она забрала из типографии приглашения. Плотная белая бумага, тиснение, золотистые буквы: «Алина и Максим приглашают вас разделить их радость». Радость. Алина повертела карточку между пальцами и вдруг поймала себя на мысли: когда она в последний раз радовалась по-настоящему? Не говорила себе «всё хорошо». Не отмечала, что «так и должно быть». А именно радовалась — так, чтобы хотелось рассмеяться вслух просто потому, что не можешь удержаться.
Она не смогла вспомнить.
В среду после работы заехал Максим. Привёз большую коробку с бонбоньерками для гостей — маленькими белыми коробочками, аккуратно перевязанными ленточками. Он выставил их на стол ровными рядами и на шаг отступил, любуясь результатом.
— Хорошо получилось, правда?
Алина посмотрела на эти одинаковые коробочки. Они стояли так безупречно, будто солдаты на парадном построении.
— Да, красиво, — ответила она.
Максим подошёл сзади, обнял её и положил подбородок ей на макушку. От него пахло одеколоном и офисной бумагой. Знакомый, спокойный запах. Такой же ровный, как всё между ними.
— Осталось пять дней, — сказал он.
— Пять дней, — повторила Алина.
И тут же подумала: почему это прозвучало не как радостное ожидание, а как обратный отсчёт?
Он ушёл около десяти. Поцеловал её в щёку осторожно, почти поверхностно, чтобы не стереть бальзам с губ. Алина закрыла за ним дверь и осталась стоять, прислонившись к ней спиной. Минуту. Потом ещё. Потом, кажется, все пять. В квартире было тихо, и в этой тишине снова всплыла фотография.
Мужчина с неловкой полуулыбкой, которого мать больше двадцати лет держала спрятанным за стопкой полотенец.
В четверг позвонила Марина Павловна, мама Максима.
— Алиночка, хотела уточнить по поводу вашей тёти из Полтавы. Она всё-таки будет?
— Да, приедет. С мужем.
Марина Павловна выдержала короткую паузу.
— Тогда придётся пересадить Козловых. Ваша тётя ведь не станет сидеть рядом с ними? Насколько я помню, там какой-то семейный конфликт.
— Я не знаю.
— Как это не знаешь? Это же твои родственники, Алиночка.
— Я уточню у мамы.
— Уточни, пожалуйста. И перезвони мне до шести. Мне нужно уже окончательно утвердить схему рассадки.
Окончательно утвердить схему. Словно речь шла не о свадьбе, а о докладе на производственном совещании.
Алина положила телефон на стол и вдруг поняла, что ей не хватает воздуха. Не образно — буквально. Лёгкие будто сжались, как кулак, и никак не желали расправляться. Она резко открыла окно, высунулась почти по пояс. Холодный ветер ударил по лицу. Внизу пахло мокрым асфальтом и едой, которую кто-то готовил на нижних этажах.
Она стояла так, пока дыхание не стало ровнее. Потом закрыла окно и набрала мать.
— Мам, тётю Лилию можно посадить рядом с Козловыми?
— Ты что, с ума сошла? Они с две тысячи девятнадцатого друг с другом не разговаривают. После истории с наследством бабушки Зои Лилия вообще ни одного Козлова видеть не может.
— Поняла. Пересажу.
— Вот и правильно. Умница, Алиночка. Ты у меня всегда всё держишь в голове.
Алина молчала. А потом неожиданно для самой себя, без подготовки и без внутреннего разрешения, спросила:
— Мам, кто тот мужчина на фотографии?
В трубке наступила такая густая тишина, что казалось, её можно потрогать пальцами.
— Какой ещё мужчина? — голос Ольги сразу стал чуть выше.
— В конверте. За полотенцами. Я доставала фату, и фотография выпала.
Пауза затянулась. Алина слышала дыхание матери — медленное, слишком ровное, как у человека, который изо всех сил запрещает себе сорваться.
— Это тебя не касается, Алина.
— Мам…
— Я сказала: не касается. Занимайся свадьбой.
И связь оборвалась.
Алина опустила телефон. Рука у неё почему-то не дрожала. Зато где-то в груди мелко и тревожно вибрировало что-то живое, похожее на стрелку компаса, которая внезапно потеряла север.
Вечером она снова пришла к матери. Не предупредила. Открыла дверь своим ключом и вошла. Ольга сидела в гостиной перед выключенным телевизором. Просто сидела — с прямой спиной, сложив руки на коленях.
— Мам.
Ольга подняла глаза. Лицо у неё было спокойное, почти привычное, только под глазами появились тени, которых утром Алина не заметила.
— Зачем ты пришла?
— Потому что ты оборвала разговор.
— Я не обрывала. Я его закончила.
Алина села на диван. Не напротив, а рядом — на расстоянии примерно полуметра. Достаточно близко, чтобы ощущать её тепло, но не настолько, чтобы вторгаться в пространство, которое мать явно держала вокруг себя.
— Мне не нужны подробности, если ты не хочешь рассказывать, — сказала она. — Я хочу понять только одно. Ты написала «прости». Это было давно?
Ольга долго не отвечала. Потом поднялась и ушла на кухню. Из гостиной было слышно, как она наливает воду, открывает шкафчик, ставит чашки. Обычные домашние звуки — те самые, которыми в этом доме всегда заполнялись неловкие паузы.
Мать вернулась с двумя чашками. Одну поставила перед Алиной, вторую оставила себе. Села.
— Его звали Егор, — произнесла она.
Алина не шелохнулась.
— Мы познакомились, когда мне было двадцать три. Он работал на стройке. Монтажником. Высотником. Был шумный, смешливый, живой. И совершенно ненадёжный. Мы встречались восемь месяцев.
Она замолчала. Пальцы сомкнулись вокруг чашки, хотя чай ещё был слишком горячим.
— А потом? — тихо спросила Алина.
— А потом моя мать, твоя бабушка, сказала: «Ольга, одумайся. Что ты с ним будешь делать? Он даже жильё снять нормально не сможет». И познакомила меня с твоим отцом.
Эту часть Алина знала с детства. Отец — Дмитрий, инженер, на десять лет старше матери. Они поженились, когда Ольге было двадцать четыре. Прожили вместе двадцать два года, а потом он ушёл. Без скандалов, без громких сцен. Просто ушёл, оставив квартиру и алименты.
— Ты его любила? — спросила Алина. — Егора.
Мать повернула к ней лицо. И во взгляде было что-то такое, чего Алина раньше у неё никогда не видела. Не строгость. Не привычная оценка. Не контроль. Растерянность.
— Я не знаю, — сказала Ольга Андреевна. — Я так и не успела понять. Мне не дали на это времени.
Чай остывал в чашках. Алина чувствовала его горьковатый запах и думала, что эта одна фраза весит больше, чем все материнские наставления, услышанные ею за двадцать восемь лет.
Мне не дали времени понять.
В пятницу, за три дня до свадьбы, Алина не поехала на последнюю встречу с декоратором. Вместо этого она отправилась в парк.
Ноябрь выдался странно тёплым, мягким, почти неправдоподобным. Листья уже почти облетели, и голые деревья казались беззащитными, как люди, которых внезапно выставили перед всеми без одежды. Скамейки после утреннего дождя оставались влажными, но Алина всё равно села, подложив под себя шарф.
Она думала.
Не о Егоре. И даже не о матери. О себе.
Когда Максим сделал ей предложение, она ответила «да» спустя четыре секунды. Потом она специально вспоминала и считала. Четыре секунды — на решение, которое должно было определить всю дальнейшую жизнь. Меньше, чем она обычно тратит в магазине на выбор йогурта.
Почему она согласилась так быстро? Потому что Максим хороший. Потому что мама одобрила. Потому что они встречались два года, а значит, «уже пора». Потому что хорошие девочки не устраивают драм, не сомневаются и не задают лишних вопросов. Они говорят «да» и открывают список дел.
Алина достала телефон и стала листать фотографии. Их с Максимом снимки. Вот они в ресторане: он улыбается, она тоже. Вот на набережной: он держит её за плечи, она прислоняется к нему боком. Вот они у его родителей на даче, сидят на крыльце, а между ними стоит миска с клубникой.
Фотографии были красивыми. Правильными. Такими, какие ставят в рамку и показывают родственникам.
Но ни на одном снимке Алина не смеялась. Она лишь улыбалась — аккуратно, привычно, так, как давно научилась.