Алина открыла глаза в пять утра и почти мгновенно вспомнила: пошёл обратный отсчёт. Оставалась ровно неделя. Через семь дней она окажется в платье оттенка слоновой кости, медленно пройдёт между рядами расставленных стульев и произнесёт короткое, положенное по сценарию «да». Всё уже было решено, внесено в списки, разложено по пунктам и потому казалось правильным.
Она лежала неподвижно в полумраке и прислушивалась к часам в прихожей. За стеной они отстукивали секунды ровно и спокойно. Такое тиканье всегда напоминало ей порядок.
От одеяла тянуло кондиционером для белья — тем самым, лавандовым, который мать закупала сразу по несколько упаковок. Алина терпеть не могла этот запах, но вслух ни разу не сказала. Зачем начинать разговор из-за пустяка? Из-за таких мелочей ссориться не стоило.
Она поднялась, аккуратно застелила кровать. Простыню натянула так тщательно, что на ткани не осталось ни малейшей складки. Подушку поставила углом, как в дорогих гостиницах. Потом отступила на шаг и оценила сделанное.
Безупречно.
Алина, двадцать восемь лет, бухгалтер в строительной фирме, будущая жена Максима. Рост — сто шестьдесят семь, волосы русые, до лопаток, над верхней губой справа — крошечная родинка. Соседки в подъезде называли её «золотой девочкой». Услышав это, Ольга Андреевна обычно чуть сжимала губы, и на лице появлялась тонкая полоска довольства.
Золотая. Послушная. Удобная.
На кухне Алина щёлкнула кнопкой чайника и достала из шкафчика овсяные хлопья мелкого помола, без сахара, орехов и прочих добавок. Максим предпочитал кашу с бананом и корицей. Именно такую она готовила ему по воскресеньям, если он оставался у неё ночевать. А когда завтракала одна, варила себе самую обычную — пустую.
Телефон на столе коротко мигнул. Сообщение от мамы пришло ещё в четыре сорок три.
«Не забудь, примерка сегодня в два. Я подъеду к часу».
К часу. Не к двум, как было назначено, а на целый час раньше. Потому что Ольга Андреевна всегда появлялась заранее: проверяла, уточняла, поправляла, руководила. Так было ещё в детском саду, когда за полчаса до утренника она заново перевязывала Алине банты. Так продолжалось и на выпускном, когда мать за ночь до праздника переделывала платье, потому что, по её мнению, вырез был слишком открытым: «Алиночка, ты же не собираешься выглядеть вызывающе».
Алина не собиралась. Алина вообще никогда не собиралась делать ничего «такого».
Она набрала ответ: «Хорошо, мам. Буду ждать».
Поставила точку. Перечитала. Отправила.
Ателье располагалось на третьем этаже старого дома в центре города. В подъезде пахло влажными стенами и чужой едой, а ступени в середине были истёрты до светлого камня. Но стоило открыть дверь, обитую плотной тканью, и начинался совсем другой мир: приглушённый свет, большие зеркала от пола до потолка, манекены, на которых булавками были приколоты куски ткани.
Ольга Андреевна уже сидела у окна в кресле. Спина идеально прямая, лодыжки скрещены, сумка лежит на коленях. Ей было пятьдесят шесть, но выглядела она лет на сорок восемь. Стрижка всегда аккуратная, губы всегда слегка подкрашены. Ни одна прядь не выбивалась из причёски. Иногда Алине казалось, что мать даже спит в такой же позе, а утром просыпается, не оставив на подушке ни единой складки.
— Ты задержалась на четыре минуты, — произнесла Ольга Андреевна, не отрывая взгляда от экрана телефона.
— На Владимирской пробка.
— Нужно было выехать раньше.
Алина молча кивнула. Возражать она не стала. Она вообще почти никогда не возражала.
Портниха — невысокая женщина с булавками в нагрудном кармане — вынесла платье на плечиках. Алина скрылась за ширмой, разделась и осторожно, снизу вверх, надела его. Материя была плотной, гладкой и прохладной на коже. На спине шёл ряд крошечных пуговиц — двадцать две штуки, каждая обтянута той же тканью.
Она вышла к зеркалу.
— Подол надо укоротить на сантиметр, — сразу сказала мать, слегка прищурившись. — И на талии ещё убрать.
— Ольга Андреевна, мы уже два раза ушивали, — мягко напомнила портниха.
— Значит, ушьёте в третий. Платье обязано сидеть идеально.
Алина стояла перед зеркалом и разглядывала своё отражение. Белая фигура в белом платье на фоне белой стены. Всё сливалось в один оттенок. Будто она постепенно исчезала, растворялась в этом светлом пространстве и теряла собственные контуры.
Было ли ей красиво? Она не понимала. Мама сказала — красиво. Максим уверял, что ей пойдёт любое платье. Кристина, школьная подруга, только покачала головой и выдала странное: «Ты в нём будто в скафандре».
Тогда Алина рассмеялась. А потом ночью долго не могла уснуть и всё пыталась понять, что именно Кристина хотела этим сказать.
— Алин, повернись боком, — распорядилась мать.
Она послушно повернулась. Ольга Андреевна смотрела, примеривалась, оценивала. Как всегда. Этот взгляд Алина чувствовала на себе всю жизнь: на школьных линейках, на экзаменах в институте, на первом свидании с Максимом, когда мама «совершенно случайно» оказалась в том же кафе.
От такого взгляда хотелось стать ещё правильнее. Ещё ровнее. Ещё незаметнее.
После примерки мать предложила заехать к ней и забрать коробку с фатой. Бабушкина фата — кружевная, пожелтевшая от времени, но сохранившаяся целиком. Ольга держала её в отдельной коробке, переложенной лавандой. Опять лаванда.
Алина поднялась в квартиру, где прошло её детство. В коридоре были всё те же обои: мелкий цветочный рисунок, бледно-розовый на бежевом фоне. И запах тоже не изменился: чистота, порядок и что-то сухое, бумажное. Так пахнут квартиры, в которых редко смеются.
Мать пошла на кухню ставить чайник. Алина вошла в спальню и открыла шкаф. Коробка с фатой стояла на самой верхней полке, спрятанная за стопкой полотенец.
Она потянулась вверх, встала на носки. Полотенца чуть съехали, и из-за них выскользнул конверт. Самый обычный почтовый, без марки, потемневший от времени. Он плавно опустился на пол и лёг лицевой стороной вверх.
Адреса на нём не было. Только имя, выведенное от руки чёрными чернилами: «Ольге».
Алина подняла конверт. Бумага оказалась тонкой и хрупкой, почти ломкой. Внутри что-то лежало. Она оглянулась на дверь. С кухни слышались журчание воды и лёгкий звон чашек.
Она раскрыла конверт.
Внутри оказалась фотография. Чёрно-белая, с неровными краями, будто её обрезали ножницами. На снимке стоял мужчина лет тридцати. Высокий, темноволосый, с расстёгнутым воротником рубашки. В камеру он смотрел немного исподлобья, с неловкой полуулыбкой. Алина этого человека не знала. Она никогда раньше его не видела.
Она перевернула снимок.
На обратной стороне мелким маминым почерком было написано всего одно слово.
«Прости».
На кухне щёлкнул чайник. Алина вздрогнула, быстро сунула фотографию обратно, а конверт вернула за полотенца. Потом сняла с полки коробку с фатой и вышла из спальни.
Руки у неё не дрожали. Это даже удивило.
Но слово на обороте чужой фотографии, написанное рукой матери, стояло перед глазами так отчётливо, словно его выжгли на сетчатке.
Прости. Кого? За что?
Максим позвонил вечером. Голос у него был бодрый, собранный, почти рабочий. По телефону он всегда говорил так, будто проводил короткое совещание.
— Алин, я договорился с фотографом, он приедет к девяти. Флористы подтвердили, букет доставят в одиннадцать. Тебе ещё что-нибудь нужно?
Ей нужно было спросить у матери, кто был тот мужчина на снимке. Но вместо этого она ответила:
— Нет, всё нормально. Спасибо.
— Точно?
— Точно.
Он на секунду замолчал, потом сказал:
— Ты какая-то слишком тихая.
— Просто устала после примерки.
— Понятно. Тогда отдыхай. Целую.
Он отключился. Алина осталась сидеть на кухне, сжимая телефон обеими руками. За окном сгущались сумерки, и в стекле отражалась она сама — тёмный силуэт на фоне жёлтого кухонного света.
Максим. Тридцать один год. Инженер в проектном бюро. Надёжный, спокойный, предсказуемый. Его мать, Марина Павловна, при первой встрече внимательно оглядела Алину с головы до ног и сказала мужу: «Хорошая девочка, Сергей. Без выкрутасов».
Без выкрутасов. Алина запомнила эту фразу. Как характеристику. Как этикетку на товаре за стеклом.
С Максимом она познакомилась два года назад на дне рождения общего знакомого. Он подошёл сам, принёс ей стакан сока, потому что заметил, что она не пьёт алкоголь. Спросил, где она работает. Слушал внимательно, не перебивая. Через три недели пригласил в театр. Через два месяца отвёз знакомиться с родителями.
Всё развивалось правильно. Последовательно. По расписанию.
Но иногда ночью, когда Алина лежала рядом с ним и слушала его ровное дыхание, внутри вдруг поднималась глухая, необъяснимая паника. Не злость и не страх — именно паника. Будто стены комнаты начинали медленно и почти незаметно сдвигаться к кровати. И объяснить, почему так происходит, она не могла.
Ведь всё было хорошо. Всё было как надо.
А если как надо — значит, хорошо. Разве нет?
Кристина пришла на следующий день. Без предупреждения, как обычно.
Она буквально ворвалась в прихожую, сбросила мокрые ботинки прямо на коврик — Алина потом всё равно переставит их аккуратно, носками к двери, — и сразу прошла на кухню.
— Ты бледная, — объявила она с порога.
— Я всегда бледная.
— Нет. Обычно ты у нас «аристократически бледная». А сейчас — как простыня после стирки.
Кристина, тридцать лет, рыжая, с россыпью веснушек на носу и ключицах. Она говорила громко, одевалась ярко и, кажется, ни разу в жизни не укладывала подушки декоративным ромбом.