Улыбка эта словно существовала отдельно от неё: появлялась на губах, держалась там положенное время и там же исчезала, ни разу не поднимаясь выше — к глазам, к живому теплу, к настоящей радости.
Алина погасила экран, отложила телефон и закрыла лицо ладонями.
И тогда, впервые за долгие годы, позволила себе задать вопрос, которого всегда боялась: чего хочу я сама? Не что будет верно. Не что удобно другим. Не как положено. Не что скажет мама. А именно я — Алина, двадцати восьми лет, с маленькой родинкой над верхней губой и с тихой неприязнью к запаху лаванды.
Ответа не было.
Внутри оказалось пусто. Глухо. Так бывает в квартире, из которой уже вынесли всю мебель, но ещё не успели включить свет.
Она набрала Кристину.
— Мне очень плохо, — только и произнесла Алина.
Кристина не стала уточнять, что произошло. Не принялась успокаивать дежурными фразами, не предложила заварить чай, лечь поспать или переключиться на что-нибудь приятное.
— Буду через двадцать минут, — сказала она.
И приехала через пятнадцать.
Они устроились прямо на полу в гостиной. Алина говорила долго, сбивчиво, путалась, перескакивала с одной мысли на другую. Вспоминала Егора. Рассказывала о том, как ей «не дали самой понять». О снимках с Максимом. О тех четырёх секундах, за которые она когда-то сказала «да».
Кристина сидела рядом, обхватив руками колени, и просто слушала.
Потом тихо спросила:
— Ты его любишь?
— Максима?
— Нет, конечно, Папу Римского, — сухо сказала Кристина. — Максима, кого же ещё.
Алина хотела ответить сразу. Уже раскрыла рот. Потом закрыла. И снова попыталась.
— Он хороший.
— Я спрашиваю не об этом.
— С ним мне спокойно.
— И не об этом.
Повисла пауза.
За стеной соседский ребёнок снова и снова выводил гаммы на пианино. До-ре-ми-фа-соль. Одинаковые звуки, один и тот же порядок, повторяющийся без конца, будто кто-то упрямо пытался приучить мир к правильной последовательности.
— Я не понимаю, — почти беззвучно сказала Алина. — Не понимаю, люблю ли я его. И вот это страшнее всего, Кристин. Мне двадцать восемь, а я не умею разобраться даже в собственных чувствах.
Кристина протянула руку и накрыла её пальцы своей ладонью. Тёплой, немного шершавой, настоящей.
— Может, ты всё-таки понимаешь, — произнесла она. — Просто боишься сказать это вслух.
В субботу, когда до свадьбы оставалось два дня, пришёл Максим.
Он появился с букетом, с привычной спокойной улыбкой и в безупречно чистых белых кроссовках, которые носил почти в любую погоду и в любое время года.
— Привет, невеста.
— Привет.
Он поставил цветы в вазу, прошёл на кухню, сел за стол и вытянул ноги. Всё выглядело настолько знакомо, что почти успокаивало: привычная кухня, привычный мужчина, привычное место, привычный порядок.
— У тебя пыль на подоконнике, — заметил он между делом.
Алина перевела взгляд туда, куда он кивнул. И правда — на белой поверхности лежал тончайший сероватый слой. Обычно она протирала подоконники каждый день, иногда даже без необходимости. Но последние трое суток словно выпали из жизни.
— Не успела, — сказала она.
— Ты? Не успела? — Максим улыбнулся. — Что-то новенькое. Тебя случайно не подменили?
Это была обычная шутка. Лёгкая, не злая, сказанная без всякого подтекста. Но Алина вдруг подумала: а если действительно подменили? Если настоящая она — не та, что следит за каждой пылинкой, складывает полотенца ровными стопками и застилает кровать так, чтобы покрывало ложилось идеальными ромбами, — всё это время сидела где-то взаперти и ждала, когда её наконец выпустят?
Мысль показалась нелепой. Алина резко мотнула головой, будто могла стряхнуть её.
— Максим.
— М?
— Ты когда-нибудь сожалел о решении, которое принял слишком быстро?
Он задумался, но совсем ненадолго.
— Нет. Если я что-то решаю, значит, у меня есть основания.
— А если эти основания не твои? Если они навязаны кем-то другим?
Теперь он посмотрел на неё внимательнее.
— Ты о чём, Алин?
— Да так. Просто думаю.
Максим кивнул и взял телефон. Стал что-то просматривать — кажется, очередные свадебные сообщения, списки, подтверждения, договорённости. Алина сидела напротив и разглядывала его лицо. Хорошее лицо. Спокойные карие глаза, правильный нос, ровные черты. Лицо человека, на которого можно положиться.
И ей вдруг стало больно за него.
Впервые за два года она пожалела Максима. Не себя, не маму, не всех приглашённых гостей, а именно его. Потому что он заслуживал женщину, которая говорит ему «да» не после четырёх секунд внутренней пустоты, а потому, что не представляет, как можно проснуться однажды утром без него.
— Максим, — снова сказала она.
Голос у неё прозвучал ровно, почти спокойно, но под столом пальцы с такой силой вцепились в ткань джинсов, что заболели костяшки.
Он поднял взгляд.
— Нам надо поговорить.
Алина не понимала, с какой стороны подступиться. Любые слова, которые она мысленно собирала в фразы, казались либо жестокими, либо беспомощными, либо слишком поздними. «Я сомневаюсь». «Мне нужно время». «Я не уверена, что люблю тебя».
Как ни произнеси — всё равно ранишь.
Максим ждал. Терпеливо, как умел только он. Положил руки на стол, смотрел прямо, без нажима и без раздражения.
— Я нашла у мамы старую фотографию, — начала Алина. — На ней был мужчина, с которым она встречалась до папы. Она оставила его, потому что так сказала бабушка. А потом, кажется, жалела об этом всю жизнь.
Он молча слушал.
— И я испугалась, — продолжила она. — Вдруг я сейчас повторяю то же самое? Не выбираю, а иду туда, куда меня ведут. Потому что так правильно. Потому что ты хороший. Потому что мама довольна. Потому что ресторан оплачен, гости приглашены, платье висит в комнате.
Она умолкла. Во рту стало сухо, а горло будто обожгло изнутри.
Максим долго ничего не говорил. Затем спросил:
— Ты хочешь отменить свадьбу?
Вопрос был удивительно простым. Прямым. Без крика, без обиды, без демонстративного отчаяния. Просто вопрос, от которого невозможно было спрятаться.
— Я не знаю, — ответила Алина. — Вот в этом и ужас, Максим. Я не знаю, чего хочу. Я вообще никогда толком не знала. За меня всё время кто-то знал. Мама знала. Учителя знали. Подруги знали. Начальник, журналы, знакомые — все вокруг объясняли, какой мне быть, что выбрать, куда идти, как выглядеть, как жить. А я просто делала. И долго думала, что это и есть моя жизнь.
Он сидел неподвижно. Только пальцы правой руки медленно, едва слышно постукивали по столешнице.
— А сейчас ты так уже не думаешь?
— Сейчас я ни в чём не уверена.
Максим поднялся. Несколько раз прошёлся по кухне, потом остановился у окна, повернувшись к ней спиной. Его плечи были ровными, но слишком напряжёнными.
— Алин, я тебя не удерживаю. Ты же это понимаешь.
— Понимаю.
— Я никогда не заставлял тебя.
— Да. Не заставлял.
Он обернулся.
— Но ты всё равно чувствуешь, будто тебя заставили.
Это не прозвучало как вопрос. Скорее как вывод. Точный, тихий, оттого почти невыносимый.
Алина кивнула. По щеке скатилась слеза, и она тут же смахнула её тыльной стороной ладони — резко, машинально, почти сердито.
— Не ты. Правда, не ты. Просто всё вокруг. Все. Я как будто в том свадебном платье. Оно красивое, дорогое, идеально сшито, сидит без единой складки. Но я в нём не могу вдохнуть.
Максим ушёл в одиннадцать вечера.
Он не хлопнул дверью, не сказал ничего грубого, не стал обвинять. В прихожей спокойно обулся, завязал шнурки на своих белых кроссовках, выпрямился и посмотрел на неё.
— Мне нужно подумать.
— Мне тоже, — ответила она.
Он кивнул и вышел.
Алина осталась в прихожей. Несколько секунд просто стояла, глядя на закрывшуюся дверь, а потом медленно сползла вниз и села прямо на пол, прижавшись спиной к стене. Линолеум оказался холодным. Этот холод пробирался через джинсы, и почему-то именно он вернул её в настоящее.
Она сделала это.
Она произнесла вслух.
Не сказала «нет». Не сказала «я ухожу». Не сказала «свадьбы не будет». Она сказала правду, которая оказалась страшнее любого отказа: «я не знаю».
Зазвонил телефон.
Мама.
Алина не ответила.
Телефон умолк и почти сразу зазвонил снова. Потом ещё раз. И ещё.
На пятый звонок она выключила его.
Впервые в жизни.
В воскресенье, за день до свадьбы, Ольга Андреевна приехала без предупреждения.
Она стояла на пороге в своём бежевом пальто, с сумкой на плече. Лицо у неё было бледным, губы плотно сжаты.
— Впусти меня.
Алина отступила в сторону.
Мать вошла и сразу прошла на кухню. Не сняла обувь. Для Ольги Андреевны это было настолько несвойственно, что Алина невольно вздрогнула.
— Мне звонил Максим, — сказала мать.
Алина молчала.
— Он сказал, что ты сомневаешься. Что нашла фотографию и что это тебя… выбило из равновесия.
Ольга Андреевна стояла посреди кухни, и впервые за долгое время Алина заметила: её руки вовсе не спокойны. Пальцы быстро, нервно теребили ремешок сумки.
— Мам, сядь.
— Я постою.
Алина села сама. Подтянула рукав свитера, прикрывая запястье. Старый автоматический жест — как будто ткань могла защитить от тревоги.
— Тогда было другое время, — заговорила Ольга Андреевна. — Я была совсем молодая. Глупая. Егор… он не был человеком, с которым можно строить серьёзную жизнь. Мама тогда оказалась права.
— Но ты сказала, что тебе не позволили самой разобраться.
Ольга Андреевна осеклась. Приоткрыла рот, но ничего не произнесла. Потом отвернулась к окну.
— Я наговорила лишнего.
— Или впервые сказала как есть.
Мать резко повернулась. Глаза у неё блестели, но слёз не было. Ольга Андреевна не плакала. Никогда. Ни во время развода, ни когда отец ушёл окончательно, ни на похоронах бабушки. Ни одного раза — по крайней мере при Алине.
— Алина, выслушай меня. Я прожила достаточно и знаю одну простую вещь: чувства проходят. Влюблённость, страсть, привязанность — всё это рассеивается, как дым. А надёжность остаётся. Уважение остаётся. Стабильность остаётся. Максим тебя уважает. Он будет хорошим мужем.
— Я знаю, что он будет хорошим мужем.
— Тогда что не так?
— Не так то, что я буду плохой женой.
Ольга Андреевна нахмурилась.
— Ты? Плохой? Ты идеальная невеста, о которой можно только мечтать.
— Вот именно, — тихо сказала Алина. — Невеста. Я всю жизнь была какой-то идеальной заготовкой. Лучшей ученицей. Удобной дочерью. Ответственной сотрудницей. Правильной девочкой. А собой я не была ни разу. Я даже не знаю, кто это — я.
Мать замерла.
Потом медленно, словно ноги вдруг стали чужими, подошла к столу и всё-таки села.
— Ты считаешь, я неправильно тебя воспитала?
— Нет. Я думаю, ты воспитала меня так, как когда-то воспитали тебя. А бабушка воспитала тебя так, как воспитали её. Мы все старались быть примерными. И каждая из нас прятала в шкафу свою фотографию.
Тишина на кухне стала почти плотной, ощутимой. Алина слышала часы в прихожей — те самые, что каждое утро отсчитывали минуты ровно, спокойно, уверенно. Но теперь их ход звучал по-другому. Не как порядок. Скорее как обратный отсчёт.
Ольга Андреевна ушла примерно через час.
Она не сказала: «Я на твоей стороне». Не сказала: «Поступай, как хочешь». Не обняла и не попыталась утешить.
Уже у двери она только остановилась, не глядя на дочь, и произнесла:
— Подумай до утра.