— Перевела.
— Куда?!
— На свой личный счёт. Ты ведь сам постоянно повторял: не устраивает — разводись. Вот я и начала. С денег.
На том конце повисло молчание. Такое долгое, что я успела услышать, как вокруг него живёт кофейня: приглушённые разговоры, стук чашек, чужой смех, какая-то музыка фоном.
— Ты вообще нормальная? Возвращай обратно!
— Не буду.
— Мне до офиса не доехать! У меня бак пустой!
— Пройдёшься пешком. Там всего три километра. Виктория каждый день примерно столько топает в своих кроссовках, которые уже два раза клеили.
— Ты ненормальная! Я сказал: верни деньги! Там и мои тоже были!
— Твоя зарплата поступает на твою карту. Не пропадёшь. А на общем счёте лежали мои остатки, которые ты просто не успел спустить на воблеры.
Он отключился первым.
Я спокойно убрала телефон. В дверях стояла Виктория с рюкзаком за плечами и смотрела на меня слишком серьёзно для своих тринадцати.
— Мам, у нас всё хорошо?
— Хорошо, — ответила я. — Пошли, провожу тебя до остановки.
Мы вышли из подъезда. Мороз щипал лицо, на градуснике было минус одиннадцать. Я шла рядом с дочерью и думала о том, что сорок одна тысяча триста гривен — это, конечно, не состояние. Не квартира, не машина, не новая жизнь с нуля. Но это его утренний кофе, бензин, парковка для катера, подписки на рыболовные журналы, мелкие покупки, к которым он привык так, будто они полагались ему по праву рождения.
А теперь там был ноль.
Зато на моём отдельном счёте, который я пополняла незаметно четырнадцать месяцев, уже лежало сорок семь тысяч. Плюс эта сумма с общего счёта. Плюс моя зарплата теперь уходила только туда. И впервые за все четырнадцать лет брака я знала точную цифру: сколько денег есть лично у меня. Не у «нас», не у «семьи», не в общем котле, из которого Игорь черпал без спроса. У меня.
И стыда я не чувствовала. Совсем. Ни на секунду.
Было другое чувство. Словно я годами стояла перед какой-то красной кнопкой, боялась даже коснуться её пальцем, а потом всё-таки нажала. И мир не рухнул. Потолок не обвалился, земля не ушла из-под ног, гром не ударил. Просто Игорь не смог купить кофе и вынужден был идти на работу пешком.
Пустяки? Возможно.
Но я впервые за долгое время усмехнулась.
Вечером он вернулся домой мрачный, злой и демонстративно молчаливый. Прошёл на кухню, открыл холодильник, достал кастрюлю с супом, разогрел себе порцию и ел так, будто оказывал мне этим услугу. Ни одного слова.
Потом поставил тарелку в раковину и всё же процедил:
— Это кража.
— Нет, — спокойно сказала я. — Кража — это когда ты снимаешь мою зарплату и покупаешь себе блёсны. А это называется перераспределение семейного бюджета. Ты же очень любишь слово «семейный».
— Я напишу заявление в полицию.
— Пиши. Заодно покажешь выписки, где за семь лет через мою карту ушло больше миллиона на твою рыбалку. Думаю, им будет интересно.
Он резко поднялся и ушёл в комнату. Дверью хлопнул, но не со всей силы — Виктория уже спала.
Я помыла его тарелку, поставила её сушиться и заварила себе чай. Пила одна, в полной тишине.
Нет, после этого ничего волшебным образом не исправилось. Игорь не пришёл с извинениями, не сказал, что всё понял, не раскаялся. Он просто злился. Ходил по квартире с каменным лицом и делал вид, что я совершила преступление века.
Но и я назад не отступила.
На следующий день позвонила Лидия Петровна.
— Мария, что ты устроила? Игорь говорит, ты семью без денег оставила!
— Лидия Петровна, я перевела свою зарплату на свой счёт. Только и всего.
— А сыну как жить? Ему кушать надо, на работу ездить надо!
— У него есть собственная зарплата. Пятьдесят пять тысяч. На еду и дорогу хватит. Если, конечно, не тратить всё на воблеры.
Она бросила трубку.
Через час позвонила снова. Потом ещё раз — спустя два часа. Я просто перестала отвечать.
Прошло три недели.
Игорь всё ещё живёт в нашей квартире, но спит теперь в гостиной, на диване. На работу добирается автобусом: бензин покупать ему не на что, потому что свои пятьдесят пять тысяч он теперь расходует сам — на продукты, проезд, сигареты и прочие вещи, которые раньше каким-то чудом оплачивались «из воздуха». И впервые за четырнадцать лет он узнал, что хлеб в магазине стоит семьдесят две гривны, а не «ну сколько-то там».
Катер по-прежнему стоит на стоянке. За неё нужно платить три тысячи в месяц. Игорь уже пропустил два платежа, и администрация начала звонить с предупреждениями: ещё месяц просрочки — и пойдут штрафы.
Свекровь теперь звонит каждый день. Не мне — Виктории. Рассказывает ей, что мама «обокрала» папу. Виктория слушает, потом кладёт трубку и долго молчит. Лишь один раз спросила:
— Мам, ты ему деньги вернёшь?
— Нет.
— А если он попросит по-человечески?
Я посмотрела на неё и ответила честно:
— За четырнадцать лет он ни разу не попросил по-человечески. Он просто брал.
Виктория кивнула и ушла в свою комнату. Я до сих пор не знаю, на чьей она стороне. Может, ни на чьей. Может, на обеих сразу. Ей тринадцать, и она не обязана выбирать между родителями.
Зато я купила ей новую куртку.
И себе — зимние сапоги. Впервые за четыре года.
Вчера Игорь сказал:
— Это ты развалила семью.
Я промолчала.
Но внутри у меня сразу поднялся один вопрос: а кто разваливал её все предыдущие четырнадцать лет? Кто без спроса снимал деньги с моей карты? Кто покупал эхолоты, пока дочь заклеивала подошвы на старых кроссовках? Кто каждый раз, когда я пыталась поговорить, бросал мне в лицо: «Не нравится — разводись»?
Четырнадцать лет он тратил — и это считалось нормой.
Одна ночь моих переводов — и я вдруг стала преступницей.
Разве это справедливо?