— Ты ведь не краснеешь, когда при Романе расписываешь, какой замечательный эхолот купил за двадцать две тысячи. Значит, и я не обязана стыдиться, называя источник этих денег.
Лидия Петровна наконец сомкнула губы. Правда, почти сразу снова их раскрыла:
— Мария, это же ваши домашние дела! Зачем всё наружу вытаскивать?
— А когда вы при посторонних нахваливаете Игоря и оцениваете меня, как школьницу у доски, это не домашнее? Вы же почему-то не смущаетесь.
Первым поднялся Роман. Неловко пробормотал: «Спасибо, нам уже пора», — и дёрнул Максима за рукав. Максим шёл к выходу, даже не повернув головы. Уже за дверью, на лестничной площадке, донёсся его приглушённый голос:
— Три миллиона, представляешь?
Лидия Петровна молча сгребла остатки торта в пакет. Пальцы у неё заметно дрожали. Она вызвала такси и уехала, не сказав на прощание ни слова.
Игорь остался стоять посреди кухни. Сначала посмотрел на опустевший стол, потом на меня, затем на закрывшуюся дверь. И произнёс:
— Ты за это ещё ответишь.
После этого ушёл в комнату и захлопнул дверь.
Из своей комнаты выглянула Виктория.
— Мам, ты как?
— Всё нормально, — ответила я.
И осталась одна на кухне. На столе громоздились грязные тарелки. Салат подсох по краям. Курица давно стала холодной.
Я убирала молча. Не потому, что мне вдруг стало спокойно. И не потому, что я решила всё забыть. Просто тарелки сами себя не вымоют. А ещё мне нужно было чем-то занять руки, чтобы не начать снова прокручивать в голове то, что только что произошло.
Ощущение было странное. Не победа. Не облегчение в чистом виде. Скорее что-то между. Как будто после долгого пути снимаешь с плеч тяжёлый рюкзак: спина всё ещё ноет, но дышать уже проще.
Виктория подошла без слов, взяла полотенце и принялась вытирать посуду. Мы молчали. И это молчание было правильнее любых разговоров. Потом она ушла спать, а я ещё долго сидела за вычищенным столом и смотрела на его пустую поверхность.
Я понимала одно: утром всё продолжится. Игорь не из тех людей, кто после подобного просто проглатывает обиду.
Но ждать утра не пришлось.
Скандал начался в час ночи.
Игорь вышел из комнаты. Щёлкнул выключателем, и кухня, где я всё ещё сидела, залилась резким светом.
— Ты меня опозорила, — сказал он. — Перед друзьями. Перед матерью. В мой юбилей.
— Я назвала суммы, — ответила я. — Не придумала обвинения. Просто озвучила цифры.
— Какие ещё суммы? Ты рылась у меня за спиной! Следила!
— Я открыла выписку по нашей общей карте. Той самой, куда поступает моя зарплата. И с которой ты спокойно снимаешь деньги, даже не спрашивая.
— Не спрашивая? — он усмехнулся. — Это общий семейный бюджет!
— Семейный бюджет — это когда деньги идут на семью. А у Виктории кроссовки держатся на клею. Я шесть лет не была в отпуске. За четыре года не купила себе ни одного нормального платья. Даже в кафе мы ни разу не сходили просто так, без повода, ради удовольствия.
Он замолчал, и мне показалось, что впервые за вечер он действительно слышит. Поэтому я продолжила:
— Зато у тебя есть катер, два зимних костюма, эхолот и три удочки по двенадцать тысяч каждая. Солярий раз в две недели по тысяче двести гривен — чтобы, как ты говоришь, «рыбацкий загар не пропадал». Подписка на рыболовный журнал — тысяча восемьсот гривен в год. Даже на собственный юбилей ты не потратил ни гривны. Продукты покупала я. За свои деньги. На твой праздник.
Он молчал несколько секунд. Потом выдал привычную фразу, которую повторял всякий раз, когда разговор становился неудобным:
— Не нравится — разводись.
Я посмотрела на него. На этот его загар, который не исчезал даже зимой, потому что поддерживался не солнцем, а лампами в солярии. Тысяча двести гривен за сеанс. Дважды в месяц.
— Хорошо, — сказала я.
Он нахмурился:
— Что значит «хорошо»?
— Развод — значит развод. Только начнём с денег.
Игорь презрительно фыркнул, махнул рукой и ушёл обратно спать.
А я осталась сидеть на кухне. И сделала то, о чём думала последние три месяца.
Открыла банковское приложение. На общем счёте было сорок одна тысяча триста гривен. Я перевела всю сумму, до последней копейки, на свой отдельный счёт в другом банке. Потом зашла в настройки зарплатной карты и сменила реквизиты: теперь моя зарплата должна была поступать не на общий счёт, а на мой личный.
Я закрыла приложение, положила телефон перед собой и посмотрела на часы. Было два четырнадцать ночи.
Руки не тряслись. В пальцах не было ни холода, ни слабости. Наоборот — впервые за долгое время внутри появилась ровная уверенность. Такое чувство бывало у меня на работе, когда проверяешь кабель и уже точно знаешь: этот годен, а тот — брак.
Я погасила свет и легла. Но сон пришёл не сразу. Я лежала в темноте и слушала, как в коридоре тикают часы. За стеной храпел Игорь. Он спал крепко и спокойно.
Он ещё ничего не знал.
Утро обещало быть занятным.
День начался в семь. Игорь поднялся, оделся и вышел из квартиры. Как обычно, по дороге он заезжал в кофейню возле дома: брал американо за двести сорок гривен и булочку за сто восемьдесят. Каждое утро. Я знала это не потому, что следила, а потому что видела списания.
Я как раз собирала Викторию в школу, когда зазвонил телефон.
— Мария! У меня карта не проходит!
— Какая карта?
— Общая! Я кофе оплатить не могу! Что ты натворила?
Я намазала Виктории бутерброд и убрала его в контейнер.
— С твоей картой я ничего не делала. Она работает. Просто на ней ноль.
— Какой ещё ноль? Там было сорок тысяч!
— Было.