Ей захотелось поверить: наверное, так и должно быть. Взрослый сын вспоминает о матери тогда, когда ему плохо, когда требуется опора, когда не у кого больше спросить. Значит, она всё ещё важна. Значит, нужна. Почему-то именно эту мысль Анна Павловна тогда приняла за добрый знак и старалась держаться за неё.
Курс лечения давался тяжело. Доктор заранее говорил, что организм может отреагировать по-разному, спокойно перечислял возможные осложнения, а она сидела напротив, кивала и аккуратно выводила в блокноте короткие пометки. Но когда всё началось не на бумаге, а в реальности, эти записи оказались почти бесполезны. Анна Павловна стремительно теряла вес, уставала от самых простых действий, еда не лезла в горло, ночи проходили в полудрёме и тревоге.
Её небольшая квартира вдруг словно разрослась. Хотя это были всего две комнаты в обычной панельной многоэтажке на пятом этаже. Но для неё в этих стенах помещалась целая жизнь: здесь она растила Андрея, здесь ждала Виктора с работы, здесь варила борщ, накрывала стол к праздникам, принимала гостей, сушила бельё на балконе и думала, что всё главное у неё уже устроено.
Теперь же путь из комнаты на кухню превращался в испытание. Она шла медленно, придерживаясь ладонью за стену, будто квартира могла качнуться вместе с ней.
Галина возникла рядом почти незаметно. Она жила на этаж ниже. До болезни они с Анной Павловной были знакомы лишь как соседки: здоровались в подъезде, иногда обменивались парой фраз у лифта. Галина была крупная, шумная, говорила без обиняков и, казалось, вообще не умела делать вид, что не замечает чужой беды. Как-то раз они столкнулись возле почтовых ящиков. Галина окинула Анну Павловну внимательным взглядом и без всяких предисловий сказала:
— Что-то ты совсем никакая. Идём ко мне, у меня суп свежий.
Анна Павловна по привычке хотела отказаться. Она всю жизнь старалась справляться сама, не жаловаться, не пускать посторонних в то, что болит. Но даже на вежливое «спасибо, не нужно» сил в тот момент не нашлось.
Она спустилась к Галине. Съела тарелку горячего супа. Хозяйка не стала расспрашивать, не ахала, не давала пустых обещаний. Просто поставила рядом хлеб и между делом сказала, что утром поедет на рынок, так что может взять для неё всё необходимое.
Так началась помощь, которую никто вслух помощью не называл. Галина просто делала то, что считала нужным. Приносила готовую еду, ходила с Анной Павловной в клинику, порой ждала её в коридоре, пока та проходила процедуру. Потом они вместе возвращались домой автобусом. Иногда ехали молча, иногда обсуждали какую-нибудь мелочь — цены на овощи, сломанный домофон, соседского кота.
Появились и женщины из группы при клинике. Сначала Анна Павловна чувствовала себя среди них неловко. Ей казалось странным делиться слабостью с чужими людьми. Потом привыкла. А ещё позже уже не могла понять, как выдержала бы всё без них. Они звонили друг другу, заходили в гости, сидели рядом, когда становилось особенно страшно. Никто не произносил торжественных утешений — все понимали, что нужных слов для такого всё равно не существует. Они просто оставались рядом. И этого иногда было больше, чем достаточно.
А потом была та ночь.
Анна Павловна проснулась и попыталась встать. Голова кружилась, темнота в комнате казалась густой, и выключатель она нашла не сразу. До ванной добралась, но у самой двери ноги вдруг перестали её держать. Зацепиться было не за что. Она начала медленно сползать вниз, словно воздух вокруг стал тяжёлым и вязким, ударилась боком о край ванны и оказалась на полу.
Плитка была ледяная. Не просто холодная — пронзительно, до костей. Она попробовала подняться, но тело не слушалось. Пальцы мелко тряслись, в ушах стоял глухой шум. Она сделала ещё одну попытку, упёрлась ладонью в кафель, но снова осталась лежать.
Телефон был в комнате.
Анна Павловна смотрела вверх. Под потолком горела лампочка без плафона, голая, резкая, с синеватым оттенком света. Потолок давно нужно было побелить, да всё никак не доходили руки. Где-то в раковине мерно капала вода: кран закрывался неплотно, и она который месяц собиралась вызвать мастера.
Она не думала о смерти. Не было в голове ни красивых прощаний, ни страха последней минуты. Мысли цеплялись за совсем другое. Плитка ужасно холодная. Надо купить коврик. Только когда теперь выбраться в магазин? Завтра нужно позвонить в клинику. И ещё неожиданно вспомнилась маттиола — та самая, которую её мама когда-то выращивала на балконе, когда Анна Павловна была маленькой. Себе она такую так и не посадила.
На полу она пролежала несколько часов. Уже ближе к утру, сама не понимая, откуда взялись силы, стала понемногу подтягиваться к ванне. Сначала сумела подняться на колени, потом, держась за бортик, встала. До кровати добралась почти на автомате и сразу провалилась в тяжёлый сон.
Утром позвонила Галина. По голосу сразу поняла: что-то не так. Через несколько минут уже была у неё. Увидела синяк, бледное лицо, разбросанный халат — и всё сложила без лишних объяснений. Потом долго отчитывала Анну Павловну за то, что та ночью не постучала по полу и не позвала её.
Анна Павловна только тихо сказала, что не хотела будить соседку среди ночи.
— Я тебя собственноручно прибью, — произнесла Галина почти нежно, без настоящей злости. — Слышишь? В следующий раз стучи. Всегда стучи.
Андрею Анна Павловна тогда не позвонила. Она уже слишком хорошо понимала: толку от этого звонка не будет.
Спустя три недели он набрал сам. Спросил, как она. Она ответила, что живёт потихоньку. Андрей сказал, что рад слышать её голос, а затем почти сразу перешёл к разговору о новом рабочем контракте.
Потом был ещё один разговор — уже тогда, когда Анна Павловна начала понемногу выходить из квартиры. Она снова попросила сына приехать. Не потому, что всерьёз рассчитывала на помощь. Ей хотелось другого: чтобы он сам выбрал быть рядом, без уговоров и напоминаний.
— Мам, я тебя понимаю, — сказал Андрей. — Правда понимаю. Но ты же знаешь, у меня бывают панические приступы. Я в больницы вообще не могу заходить, мне там сразу плохо становится. Ты понимаешь, это ведь не потому, что я не хочу?
— Понимаю, — ответила она.
— Ну вот. Ты держишься, да? Молодец.
Она держалась.
Через полгода после завершения основного лечения Андрей всё же приехал. Один, без Ирины. В руках он держал большую коробку шоколадных конфет в яркой праздничной упаковке. Они сидели на кухне и пили чай. Сын смотрел на мать с явным облегчением: Анна Павловна уже выглядела лучше, сама вставала, сама готовила, сама наливала чай. Это, кажется, его успокаивало больше всего.
— Ну ты же жива, — сказал он без раздражения, будто просто озвучил очевидный факт. — Чего обижаться, мам? Всё ведь нормально.
Она промолчала.
Вскоре он уехал. Коробка конфет осталась на кухонном столе. На следующий день Анна Павловна открыла её и съела несколько штук. Конфеты оказались вполне вкусными. Пожалуй, это было единственное приятное воспоминание от того визита.
Решение внутри неё уже созрело. Нужно было лишь время, чтобы придать ему форму и превратить в конкретные действия.
Квартиру Анна Павловна продала. Всё оказалось куда сложнее, чем она представляла: документы, справки, встречи, звонки, бесконечные мелкие хлопоты. Но Галина была рядом, а женщины из группы подсказывали, куда обращаться, какие бумаги подготовить и на что обратить внимание. Потом Анна Павловна нашла участок за городом, договорилась с прорабом, собрала деньги. Стройка растянулась на два года. Дом получился небольшой, зато именно такой, каким она его видела в мыслях. Здесь всё было устроено по её желанию. Ни с кем не приходилось спорить, уступать, подстраиваться. Некому было навязывать ей чужие решения.
Маттиолу она посадила в первый же год.
— Мам, — снова произнёс Андрей.
Теперь его голос изменился. В нём появились знакомые с давних времён интонации — обида вперемешку с растерянностью. Так он говорил ещё мальчишкой, когда что-то происходило не по его сценарию.
— Объясни мне нормально. По-человечески. Что я такого сделал? Почему ты так со мной?
— Андрей, я не хочу разбирать это по телефону, — сказала Анна Павловна. — Разговор будет непростой и долгий. И я не уверена, что начинать его нужно именно сейчас.
— Но ты же на меня злишься! За что?
— Я не злюсь.
— Злишься. Просто не говоришь. Это всё из-за того, что я тогда не приехал, когда ты лечилась? Мам, я ведь тебе объяснял. У меня панические приступы. Ты вообще понимаешь, что это такое? Это не прихоть и не отговорка, это состояние. Мне врачи говорили, что нельзя доводить себя до срыва.
— Я помню всё, что ты говорил, — спокойно ответила она. — Ни одного слова не забыла.
— И?
— Ничего. Тебе было трудно. Я это понимаю.
И она действительно понимала. В этом-то и заключалась самая тяжёлая часть. Анна Павловна хорошо знала Андрея. Ещё подростком он не умел оставаться рядом, когда кому-то было плохо. Зато в лёгкие, радостные дни он был прекрасен: мог смеяться, шутить, болтать, строить планы, появляться с хорошим настроением и создавать вокруг себя ощущение праздника. Он не был злым. Не хотел ранить её нарочно. Просто вырос таким человеком. Есть люди, которые устроены именно так: они тянутся к теплу, но отходят в сторону, когда рядом становится больно и страшно.
Только это не означало, что она обязана делать вид, будто ничего не случилось.
— Тогда что не так? — спросил Андрей уже тише.
— Понимаешь, Андрей, мне тогда тоже было тяжело, — сказала Анна Павловна. — Мне было больно. И я была одна. Совсем одна. Не потому, что рядом вообще не оказалось людей. Люди как раз были. Но тебя рядом не было. Ты мог приехать. А если уж говорить совсем прямо — мог хотя бы спросить, как я справляюсь, когда ночью не могу подняться с пола. Но ты не спрашивал. Ты рассказывал мне о своих делах и просил совета. А я давала тебе советы. Потому что я была твоей матерью.
На другом конце линии воцарилось молчание.
— Я не понимал, насколько всё было серьёзно, — наконец сказал Андрей.