— Мам, здравствуй! Мы тут неподалёку едем, часа через два будем у тебя. Ставь чайник, мы пирог взяли. Ты дома?
Андрей говорил бодро, чуть торопливо, словно одновременно шагал к машине, укладывал пакеты в багажник или закрывал дверцу магазина. По его тону было ясно: решение уже принято, возражений он не ждёт.
Анна Павловна крепче прижала телефон к уху и перевела взгляд на сад. На участок медленно опускались сумерки. За деревянным заборчиком раскрылась маттиола, и её плотный, сладковатый запах с едва заметной пряностью растекался по воздуху, добираясь до маленького столика. На нём стояла чашка с чаем — старая, белая, с синей полоской по краю и крохотным сколом возле ручки. Анна Павловна давно собиралась выбросить её, но всякий раз почему-то передумывала. В этой тонкой трещинке было что-то привычное, своё, почти родное.
— Андрей, — тихо сказала она.
И больше ничего не добавила.
— Что случилось? Ты не рада, что ли? Мы специально маршрут через тебя проложили. Ирина тоже с нами, передаёт привет. Говорит, сто лет нормально не виделись.
Анна Павловна осторожно поставила чашку обратно на стол. Чай ещё не остыл, над поверхностью поднималась тонкая струйка пара. Она заваривала свой обычный «Садовый вечер» — самый незатейливый чай в жёлтых пакетиках. Если судить строго, сорт был дешёвый и ничем не примечательный, но к его вкусу она привыкла и менять его на другой не хотела.
— А вы давно выехали? — спросила она.
— Ну… часа три назад, наверное. Мам, мы уже в дороге, всё нормально. Ты лучше скажи, что к столу купить. Или у тебя еда есть? Пирог у нас имеется, «Янтарный домик» называется. Ты вроде такие любишь.
Она не была уверена, что любит пироги «Янтарный домик». Более того, ей трудно было вспомнить хоть один случай, когда Андрей точно знал, что ей действительно нравится.
— Не приезжайте, — произнесла она.
В телефоне сразу стало тихо. Пауза вышла тяжёлой, плотной, будто между ними набили ваты.
— Что?
— Я сказала: не надо ехать. Сегодня не приезжайте.
— Мам, ты это серьёзно сейчас? Мы уже три часа в пути. Ты вообще понимаешь, что говоришь?
— Понимаю, — ответила Анна Павловна ровно. — Именно поэтому говорю сейчас, а не тогда, когда вы будете у ворот.
Андрей замолчал. Затем она уловила, как он, прикрыв микрофон ладонью, вполголоса что-то сказал Ирине. Через секунду его голос снова прозвучал в трубке:
— Мам, что у тебя там случилось? Ты заболела? Тебе плохо?
— Нет. Я в порядке. Потому и прошу: не надо ехать.
Она подняла чашку и сделала небольшой глоток. Чай получился крепким, чуть горчил — как раз подходил для такого вечера.
Сад в вечернем свете становился другим. Яблоня у левого забора превратилась почти в чёрный контур. Кусты смородины слились в сплошную тёмную линию. Маттиола продолжала пахнуть, и с наступлением прохлады аромат не исчез, а, наоборот, сделался гуще, словно ночь собрала его в одно место.
Этот дом Анна Павловна выстроила для себя сама. Разумеется, кирпичи она почти не клала, разве что в самом конце пару раз помогала рабочим по мелочам. Но материалы выбирала лично. Каждую доску рассматривала так, будто от неё зависело всё. С прорабом спорила до охриплости. Когда после дождей земля на участке превращалась в вязкую кашу, она всё равно приезжала на стройку в резиновых сапогах. Она сама решила, где должно быть кухонное окно, чтобы по утрам видеть яблоню. Сама выбрала цвет ставен. И маттиолу вдоль ограды посадила своими руками. Её мать когда-то говорила: честнее этого цветка не найти — он начинает благоухать вечером, когда уже никому ничего доказывать не нужно.
Дом появился после болезни. После того как была продана городская квартира. После её решения оставить прежнюю жизнь там, за чертой города, и не возвращаться к ней.
— Ты опять за своё, — сказал Андрей.
Голос у него изменился: стал сухим, сдержанным, нарочито спокойным. Так говорят люди, которые пытаются казаться разумными, хотя внутри уже начинают злиться.
— Мам, ну посмотри сама. Мы почти год тебя не видели. Ты нас к себе не зовёшь. Мы решили приехать сами, а ты теперь вот так?..
— Я сказала, что приезжать не нужно, — повторила она. — Это не каприз.
— А что тогда?
Анна Павловна ответила не сразу. Она опустила взгляд на свои руки. На коже виднелись тёмные пятнышки. Ещё несколько лет назад их, кажется, почти не было — или она просто не обращала внимания. Теперь они проступали ясно: неровные, коричневатые, рассыпанные по кистям, словно на бумагу плеснули некрепким чаем и забыли промокнуть. Она к ним привыкла. Они тоже стали частью её жизни.
— Андрей, я не хочу говорить об этом по телефону. Разворачивайтесь и езжайте туда, куда собирались.
— Мы никуда больше не собирались! Мы ехали к тебе!
— Значит, возвращайтесь домой. Если устали, остановитесь в придорожной гостинице. Но сюда сегодня не надо.
Молчание вернулось, только теперь оно было коротким и острым.
— Ты снова строишь из себя обиженную, — тихо сказал он.
Сказал почти мирно, и от этого слова задели ещё сильнее, чем если бы он сорвался на крик.
— Ты всегда так делала. Что-нибудь произойдёт — ты закрываешься, а все вокруг должны угадывать, чем тебя задели. У всех матери как матери, а ты?..
— Матери у всех разные, — спокойно ответила Анна Павловна. — И дети тоже. Андрей, я ничего не изображаю. Я просто прошу тебя не приезжать. Пожалуйста.
Он промолчал. В трубке слышался глухой, ровный шум дороги. Значит, машина по-прежнему ехала. Значит, Андрей либо говорил за рулём, либо телефон держала Ирина. Анна Павловна не стала уточнять.
Три года назад она лежала на полу в ванной и думала, что, наверное, именно так всё и происходит. Без громких слов, без драматической музыки, без предупреждения. Просто холодная плитка под спиной, тело перестаёт слушаться, а за стеной где-то сопит соседский кот. Она слышала его отчётливо. Других звуков не было: ни шагов, ни человеческих голосов, ни чьего-то тревожного вопроса за дверью.
Плакать тогда не хотелось. Да и сил на слёзы уже не оставалось.
Началось всё гораздо раньше, задолго до той ночи, когда она упала. Диагноз ей озвучили в начале февраля — в самое серое, беспросветное время года. Снег у тротуаров уже почернел, а нового всё не было. Молодой врач говорил чётко и аккуратно, но смотрел не на Анну Павловну, а в бумаги перед собой. Она слушала его и неожиданно думала об утюге: выключила ли? Хотя прекрасно помнила, что вынула вилку из розетки. Так, видно, устроена человеческая голова: когда перед ней возникает главное, страшное и непереносимое, она отворачивается и цепляется за пустяк.
Виктора к тому моменту уже не было. Он умер за полтора года до этого — внезапно, прямо на работе, сердце не выдержало. Они прожили рядом двадцать восемь лет, но многое она так и не успела ему сказать. Потом тянулся год, похожий на плотный туман, в котором дни были одинаковыми. А в феврале появился диагноз.
В тот же день Анна Павловна позвонила Андрею. Он жил в другом городе, работал в строительной фирме, и у них с Ириной недавно родился сын. В трубке плакал младенец, где-то рядом слышался голос Ирины.
— Мам, это точно? — спросил тогда Андрей. — Врачи не могли ошибиться?
— Точно. Мне уже дали направление в клинику.
— Ну… ясно. Ты держись. Тебе что-нибудь нужно?
— Пока не знаю, — ответила она.
— Тогда звони, если понадобится.
Она звонила. И не один раз.
Звонила, когда началось лечение и сначала казалось, что она выдержит, а потом вдруг выяснилось: сил с каждым днём всё меньше. Звонила, когда лежала в квартире и не могла дойти до кухни. Звонила даже тогда, когда простые слова давались с трудом, но палец всё равно нажимал на его имя в телефоне, потому что внутри ещё жила маленькая упрямая надежда.
— Мам, я бы приехал, правда, — говорил Андрей. — Но у нас сейчас на работе такой завал, объект сдаём, я не могу всё бросить. Ты же понимаешь?
— Понимаю, — отвечала она.
— Ну вот. Ты ведь справляешься? Соседи помогают?
— Помогают.
— Тогда хорошо. Если станет совсем плохо, ты сразу скажи.
Она говорила. Андрей всё равно не приехал.
Спустя месяц случилась другая история. У Андрея с Ириной возникла какая-то семейная неприятность; Анна Павловна не расспрашивала о подробностях. Он позвонил сам — взволнованный, сбивчивый, долго рассказывал, жаловался, просил совета. Она лежала на диване, слушала его и старалась отвечать спокойно, хотя собственный голос будто застревал где-то в горле. Потом сказала всё, что смогла. В конце разговора Андрей выдохнул:
— Ладно, мне вроде полегче стало. Спасибо, мам.
И отключился.
И именно тогда Анна Павловна впервые попыталась найти для себя объяснение, за которое можно было бы удержаться.