— Понимал, — спокойно возразила Анна Павловна. — Просто тебе не хотелось в это углубляться. Это не одно и то же.
Она сказала это без злости, без желания уколоть. Просто произнесла то, что за эти годы уже успело улечься внутри, занять своё место и перестать кровоточить при каждом воспоминании.
— Мам, но ты же моя мать, — снова заговорил Андрей. — Ты не можешь вот так со мной разговаривать. Я ведь твой сын.
— Потому и разговариваю честно. Могла бы соврать, что плохо себя чувствую, что меня нет дома, что я куда-то уехала. Но я не стала придумывать. Ты мой сын, Андрей, и я люблю тебя. Но любовь не означает, что я должна принимать вас тогда, когда вам вздумалось, да ещё встречать с улыбкой и накрытым столом.
— То есть ты меня так и не простила?
Анна Павловна перевела взгляд в сторону сада. Яблоня почти растворилась в вечерней темноте, только кое-где угадывались светлые линии ветвей. Запах маттиолы стал гуще, плотнее, будто сам воздух вокруг изменился.
К Ирине она не чувствовала ни особой привязанности, ни открытой неприязни. Ирина была просто Ириной — женщиной, которая появилась рядом с Андреем уже тогда, когда Анна Павловна перестала вникать во все подробности его семейной жизни.
— Простила, — ответила она после короткой паузы. — По-настоящему простила. И твою растерянность, и слабость, и всё то, чего ты тогда не сделал. Но прощение не умеет возвращать время назад. Оно не отдаст мне те ночи, те месяцы. И не сделает наши отношения такими, какими они никогда, по сути, не были.
— Я не понимаю, о чём ты.
— Понимаешь. Просто принять это тебе неприятно.
В трубке опять возник приглушённый, ровный шум дороги. Анна Павловна на мгновение представила автомобиль на трассе: Андрей за рулём, Ирина рядом, на пассажирском сиденье. Слышит ли она этот разговор? Скорее всего, да. Наверное, сейчас в салоне неловкая тишина, Ирина смотрит в боковое окно и не знает, куда деть руки.
— Мам, значит, ты хочешь, чтобы я вообще больше не приезжал? Совсем?
— Я хочу, чтобы ты не приезжал только потому, что тебе так удобно, заранее решив за меня, будто я обязана обрадоваться. Сегодня ты даже не спросил, можно ли. Ты просто сообщил мне своё решение.
— Я думал…
— Я знаю, что ты думал. Ты решил: мать всегда рада сыну. И это правда, Андрей. Я действительно рада тебе. Но не в том виде, в каком тебе хотелось бы.
— А в каком тогда?
Анна Павловна задумалась. Как объяснить то, что словами почти не выражалось? Как провести эту тонкую границу между приездом ради самого гостя и визитом к человеку, которого действительно хотят увидеть?
— Приезжай, когда соскучился, — сказала она наконец. — Когда тебе хочется именно меня увидеть. Поговорить со мной. Узнать, как я живу, чем занимаюсь, что у меня болит, что радует. Не использовать меня как красивую картинку для успокоения собственной совести, а приехать к живому человеку. Только сначала позвони. Спроси, удобно ли мне. И не хватай первый попавшийся пирог, который понравился вам по дороге. Если уж везёшь что-то — возьми то, что люблю я. А можно и вовсе ничего не покупать. Просто приезжай сам.
— По-моему, ты слишком многого требуешь.
— Нет, — тихо сказала Анна Павловна. — Я прошу самого обычного внимания. В этом нет ничего чрезмерного.
— Мам, а тебе не приходило в голову, что ты тоже в чём-то виновата? Ты всегда всё держала в себе. Никогда ничего толком не просила. Как я должен был понять, что тебе настолько тяжело?
— Я просила, Андрей. И не один раз. Неужели ты совсем не помнишь?
Он замолчал.
— Я… не могу сейчас точно вспомнить.
— Конечно. Тогда мои просьбы для тебя ничего не значили. А теперь мои слова о том, что приезжать не нужно, вдруг оказались важными. Вот в этом и разница.
Она говорила удивительно спокойно. Без надрыва, без плача, без обвинений, похожих на крик. Просто слова. Каждое — на своём месте.
— Значит, дороги мне к тебе больше нет, — с горечью произнёс Андрей. Почти театрально.
— Не из мести, — ответила она. — Просто внутри у меня теперь стало чисто и тихо. И я не хочу впускать туда фальшь. Ты понимаешь?
— Нет. Не понимаю, как мать может такое сказать своему сыну.
— Андрей.
— Что?
— Ты давно взрослый человек. У тебя есть семья, работа, своя жизнь и свой путь. Я рада, что ты вырос. Правда рада. Но теперь твои решения больше не должны ложиться на мои плечи. И моё состояние не обязано зависеть от того, что ты сделал или не сделал. Я не буду улыбаться и изображать, будто всё прекрасно, когда это не так. Не затем, чтобы наказать тебя. Просто я имею право быть честной.
Тишина затянулась так надолго, что Анна Павловна уже подумала: может, он отключился. Но потом различила его дыхание.
— Характер у тебя всегда был, — наконец сказал Андрей. Не примирительно, но и без прежней резкости. Скорее как констатацию.
— Наверное, был. Жизнь постаралась.
— Ладно, — после паузы произнёс он. — Хорошо, мам. Мы развернёмся.
— Хорошо.
— Ты теперь довольна?
Она промолчала. На такой вопрос не нужно было отвечать. Здесь не было ни довольства, ни огорчения. Удовольствие вообще не имело к этому разговору никакого отношения.
— Езжайте аккуратно, — сказала Анна Павловна. — Вам ещё долго в дороге быть.
Андрей ничего не ответил. Связь оборвалась.
Несколько секунд она продолжала держать телефон в ладони. Потом медленно положила его на стол, рядом с чашкой. Экран погас, и на тёмном стекле отразился кусочек вечернего неба.
Анна Павловна ждала. Это было странное ожидание, будто сейчас должно было явиться что-то обязательное, привычное с давних лет. Наверное, вина. Или слёзы. Или мысль о том, что она перегнула, сказала лишнее, что надо было промолчать, открыть дверь, впустить их, ведь он сын, ведь родная кровь.
Так писали в книгах. Так показывали в фильмах. Так рассуждали соседки в её прежней жизни.
Но ничего подобного не появилось.
Вместо этого пришло совсем другое чувство — почти новое для неё. Будто после долгой дороги в душном автобусе наконец выходишь на улицу и впервые за много часов вдыхаешь полной грудью прохладный воздух. Это была не радость. Не торжество. Просто возможность дышать свободно.
Она снова взяла чашку. Чай уже успел остыть, но идти за новым сразу не захотелось. В эту минуту всё казалось правильным именно таким: и этот тёплый, уже не горячий напиток, и эти сумерки, и сад вокруг.
Маттиола всё так же густо пахла. Яблоня стояла в темноте неподвижно и тихо. За дальним забором соседи включили музыку. Слов разобрать было невозможно, доносился лишь мягкий, приглушённый ритм.
Анна Павловна опустила взгляд на свои руки. На небольшие пятнышки на коже. На тонкую трещинку у края чашки. На тот кусок пирога, которого не было и который Андрей так и не привёз. И ей совсем не хотелось никакого «Янтарного домика». Медовые пироги она, если честно, никогда особенно не любила. Слишком приторные.
Три года назад она не знала, что сумеет через всё это пройти. Не потому, что сомневалась в лечении или заранее готовила себя к худшему исходу. Нет. Она просто не могла представить, что можно пережить болезнь, переезд, разрыв с прежней жизнью, а потом, в пятьдесят восемь лет, сидеть вечером в саду собственного дома, держать чашку в руках и ясно чувствовать: всё вокруг принадлежит ей. Не кому-то другому. Ей.
Анна Павловна не читала пособий о том, как отделяться от взрослых детей. Не изучала статьи о личных границах и не выписывала себе мудрые советы в тетрадь. Она просто жила и доходила до всего сама — через синяки, через молчание, через холодную плитку под спиной в ночи. Женщины её возраста часто учатся именно так. Не по книгам, не на курсах, а собственной кожей.
Потом она всё-таки поднялась, взяла чашку и пошла на кухню. Поставила чайник. Пока вода нагревалась, Анна Павловна стояла у окна и смотрела на ту часть сада, где росла яблоня. Из кухни её было видно особенно хорошо. Она ведь специально просила прораба сделать оконный проём именно на эту сторону.
И не ошиблась.
Когда чайник щёлкнул, она налила свежий чай и вернулась к столу.
Вечер был спокойным. Не пустым, нет — наполненным мелкими, почти незаметными звуками: шелестом листьев, далёкой музыкой, стрекотом какого-то насекомого. В насекомых Анна Павловна не разбиралась и никогда не пыталась разбираться.
Об Андрее она думала без раздражения. Совсем без раздражения. Он был её ребёнком. Когда-то — маленьким мальчиком, который боялся темноты и просил не выключать свет в коридоре. Потом — угрюмым подростком, способным молчать две недели подряд, а затем вдруг, за ужином, начать говорить о чём-то важном. Потом — молодым человеком с двумя чемоданами, уезжавшим в другой город. Тогда, на перроне, он обернулся только один раз.
Она любила его. Это никуда не исчезло. Любовь вообще устроена странно. Она не пропадает только оттого, что близкий человек однажды подвёл тебя. Просто меняется. Становится тише, осторожнее, глубже. Без прежнего жара, без готовности распахнуться мгновенно и без условий.
Теперь в этой любви появился воздух, и Анна Павловна впервые не испугалась этого пространства.