Тяжёлые портьеры почти не пропускали дневной свет; вдоль стены стояла лакированная мебельная стенка, за стеклом которой поблёскивали бокалы и салатницы из хрусталя, годами не вынимавшиеся даже по праздникам. Половину гостиной занимало массивное пианино из красного дерева, словно привезённое из другой эпохи и забытое здесь навсегда.
Ирина Павловна в молодости давала уроки музыки, но после смерти мужа оставила преподавание. Жила она на пенсию покойного Олега Сергеевича, и пенсия эта, по нынешним меркам, была совсем не маленькой.
В день первого знакомства будущая свекровь окинула Марию долгим, оценивающим взглядом — от туфель до причёски — и, чуть прищурившись, произнесла:
— Вы, Мария, рослая. И кость у вас крепкая. Для хозяйства, конечно, полезно. А вот для женской изящности — спорно.
Потом они сидели за чаем. Ирина Павловна неторопливо задавала вопросы: кто у Марии родители, где они живут, какая у них квартира, чем занимались всю жизнь. Когда выяснилось, что отец Марии много лет отработал на киевском машиностроительном заводе, а мать служила бухгалтером в ЖЭКе, губы у Ирины Павловны заметно сжались. Она сделала вид, будто ничего особенного не услышала, и тут же заговорила о погоде.
С этого, собственно, всё и пошло. Каждое воскресенье, когда Мария с Артёмом приезжали к ней на обед, Ирина Павловна непременно находила повод для замечания. То Мария сидела слишком прямо, то слишком свободно. То ела не тем темпом, то брала вилку не с той стороны, то не так держала чашку.
Однажды Артём вышел на балкон покурить, и свекровь, наклонившись к Марии через край стола, сказала вполголоса, почти заботливо:
— Вам бы, Машенька, за лицом немного поухаживать. Сейчас ведь специалисты хорошие есть. Нос можно слегка исправить, подбородок привести в порядок. Я даже оплатить готова. Сделаем из вас настоящую конфетку.
Мария тогда только прикусила губу и не произнесла ни слова. А вечером, уже у себя дома, долго сидела на кухне перед чёрным оконным стеклом. Чай остыл, свет над столом резал глаза, но она всё равно не двигалась.
Потом легла. Утром встала, оделась и поехала на работу, потому что нужно было сдавать квартальный отчёт. На переживания просто не оставалось ни сил, ни времени.
Так всё и собиралось внутри — неделя за неделей, месяц за месяцем. Мелкая обида ложилась поверх прежней, как пыль на старую мебель. И теперь эта тяжесть наконец стала невыносимой.
После того воскресенья Мария трое суток не брала трубку, когда звонил Артём. Телефон она перевела в беззвучный режим и занималась делами: провела встречу с подрядчиками, выехала на объект, подписала акты выполненных работ, а потом вдрызг поругалась с поставщиками арматуры, которые снова сорвали сроки отгрузки.
По вечерам она возвращалась в пустую квартиру, разогревала купленные в кулинарии котлеты, пила чай без сахара и почти сразу ложилась. Думать о случившемся ей не хотелось. Да и если честно — страшно было начинать.
На четвёртый день Артём явился к ней на работу без предупреждения. Охранник позвонил по внутреннему телефону и неуверенно сообщил:
— Мария Игоревна, тут к вам молодой человек. Говорит, жених.
Она спустилась в холл. Артём стоял возле турникета, переминаясь с ноги на ногу, и сжимал в руках букет роз так неловко, будто не понимал, куда его деть. Вид у него был растерянный и виноватый.
— Маша, давай поговорим, — тихо попросил он.
Они вышли на улицу и сели на скамейку у проходной. Мария не стала ждать, пока он подберёт слова.
— Я слышала, что сказала твоя мать, — начала она ровно. — Я пришла раньше. Ты не предупредил, что она на кухне. И я услышала всё. Про мой нос, про «породу», про некрасивых внуков. Каждое слово, Артём. А ты ей ничего не возразил. Просто стоял и молчал.
Он беспомощно развёл руками.
— Маша, ну что я должен был сделать? Накричать на неё? Она пожилой человек. Она иначе не умеет. Ты же знаешь, как она ко мне привязана. Я у неё один. Она боится меня потерять.
— Нет, — спокойно сказала Мария. — Она боится не этого. Она боится, что ты перестанешь принадлежать только ей. Что ты станешь отдельным человеком. А я ей мешаю. Не как женщина даже. Не как личность. А как препятствие.
Артём замолчал. Некоторое время он смотрел куда-то в сторону, на проезжую часть, где медленно тянулись машины. Потом заговорил уже тише:
— Я с ней поговорю. По-настоящему. Обещаю, я поставлю вопрос жёстко. Приезжай в пятницу. Я устрою ужин. Будут гости. Если после этого ты скажешь, что между нами всё закончилось, я уйду. И больше не стану тебя тревожить.
— Какие ещё гости?
— Увидишь. Просто поверь мне в последний раз.
Мария долго молчала. Перед глазами вдруг всплыло прошлое лето: поездка в Полтаву, узкие улочки, тёплый вечер, Артём, который вслух читал ей какую-то книгу об истории архитектуры и так увлекался, что сбивался на полуслове. Вспомнились их разговоры о будущем, планы, смешные споры о том, где поставить книжный шкаф. И ей внезапно стало жаль всего этого — не его даже, а той жизни, которая могла бы быть.
Она устало махнула рукой.
— Ладно. В пятницу — значит, в пятницу. Только предупреди свою мать, что я приду. Я больше не хочу стоять под дверью и слушать то, что не предназначено для моих ушей.
В пятницу Мария приехала на Липскую ровно к семи. Платье она выбрала то самое, в котором была в прошлый раз: тёмно-зелёное, из крепдешина, с закрытым воротом. Нарочно не стала покупать ничего нового. Пусть никто не решит, будто она старается понравиться.
В руках у неё была только сумочка. Ни пирожных, ни апельсинов, ни каких-либо других мирных подношений на этот раз она не привезла.
Дверь открыл Артём. Он был в галстуке, что случалось с ним крайне редко, и от него пахло одеколоном.
— Проходи, — сказал он. — Почти все уже собрались.
В гостиной сияла люстра. Стол был застелен белой скатертью и сервирован на четыре персоны. Возле каждого прибора лежала небольшая карточка с именем: «Олег Сергеевич», «Ирина Павловна», «Артём», «Мария».
Увидев имя умершего Олега Сергеевича, Мария вопросительно посмотрела на Артёма. Но он лишь едва заметно качнул головой и глазами указал на кухню. Как раз в эту минуту оттуда вышла Ирина Павловна.
Старушка выглядела торжественно и сурово: на ней было длинное тёмно-синее платье, а на плечи она накинула лёгкий нарядный платок.