На груди у Ирины Павловны поблёскивала старинная камея — та самая, о которой Артём как-то рассказывал Марии: Олег Сергеевич подарил её жене на серебряную свадьбу.
— Добрый вечер, Мария, — процедила она, почти не разжимая губ. — Проходите, снимайте верхнюю одежду.
В этот момент раздался звонок. Артём вышел в прихожую, и через минуту в гостиную вошёл высокий, сухощавый пожилой мужчина, опиравшийся на трость. На нём был безупречно сидевший костюм, явно сшитый у хорошего портного. В каждом его движении чувствовалась та выверенная, чуть старомодная вежливость, какая остаётся у людей, десятилетиями вращавшихся в дипломатических кругах.
— Константин Михайлович, — представил гостя Артём. — Давний друг нашей семьи. Они с отцом вместе служили в посольстве в Берне.
Константин Михайлович галантно коснулся губами руки Ирины Павловны, затем так же почтительно поприветствовал Марию и занял место за столом — именно то, где лежала карточка с именем Олега Сергеевича.
— Ирина, надеюсь, вы не будете против, — негромко произнёс он. — Артём попросил меня сегодня говорить от имени Олега. Олег Сергеевич был мне самым близким другом, и я хорошо представляю, что он сказал бы, окажись сейчас рядом с нами.
Ирина Павловна сдвинула брови, но промолчала. Возражать она не стала. Почти сразу снова прозвенел звонок. На пороге гостиной появилась женщина лет семидесяти пяти — полная, невысокая, с простым открытым лицом. Одета она была очень скромно: тёплая кофта, тёмная юбка, на плечах пуховый платок. В руках она держала небольшой свёрток.
Увидев её, Ирина Павловна резко побледнела. Лицо её изменилось так, будто из комнаты внезапно вытянули весь воздух. Она даже приподнялась со стула.
— Здравствуй, Ирина, — сказала гостья спокойно, хотя в голосе звучала усталость. — Не ожидала меня увидеть?
— Лидия… — Ирина Павловна будто не сразу смогла выговорить имя. — Лидия Викторовна. Зачем ты пришла?
— Артём попросил, — просто ответила та. — А я решила, что должна прийти. Так будет честно.
Лидия Викторовна села рядом с Ириной Павловной, аккуратно развязала принесённый свёрток и поставила на стол старую жестяную коробку.
— Твоё любимое песочное, — тихо сказала она. — Вчера испекла.
Ирина Павловна не ответила. Но по тому, как напряглись её пальцы и как дрогнула линия рта, Мария поняла: хозяйке дома стоило огромного труда не сорваться.
— Мама, — Артём поднялся со своего места. — Я попросил Лидию Викторовну рассказать нам одну историю. Очень прошу тебя: не перебивай.
— Ирина, — обратилась Лидия Викторовна к ней, — я не стану говорить долго. Только ты не злись. Артём прав: дальше молчать нельзя.
Она чуть кашлянула, сложила руки на коленях и заговорила ровным, негромким голосом — так обычно вспоминают события давние, боль от которых уже притупилась, но след всё равно остался.
— С Ириной Сорокиной я познакомилась в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году в Харькове. Тогда я преподавала пение в обычной средней школе номер сорок семь, в районе Холодной Горы. Школа была самая простая: дети в основном из рабочих семей, из фабричных общежитий. Ирину привела ко мне её мать, Надежда Ивановна. Работала она швеёй на местной фабрике. Женщина была простая до крайности, грамоте учёной не назовёшь, говорила неправильно, путала слова. Но за дочь переживала всем сердцем. Сказала мне тогда: «Вы её послушайте, пожалуйста. Она у меня музыкальная. Ей учиться надо».
Ирина Павловна сидела неподвижно, выпрямившись так, словно внутри неё натянули струну. Глаза её были опущены на белую скатерть.
— А Ирина действительно оказалась одарённой, — продолжала Лидия Викторовна. — Слух тонкий, руки хорошие, пальцы подвижные. Я начала заниматься с ней отдельно. Потом помогла устроиться в музыкальную школу, позже — поступить в училище. Она старалась изо всех сил. Очень стеснялась того, откуда вышла, но училась упорно. А потом, уже в педагогическом институте, она познакомилась с Олегом Громовым. Он был из семьи потомственных дипломатов, из той самой среды, где всё — манеры, речь, связи, фамилия. И вот тогда Ирина решила: прежней её больше не будет. Она захотела отрезать прошлое. Даже родителей.
Лидия Викторовна тяжело вздохнула и повернулась к Марии:
— Вы, Мария, этого не знали. Но теперь должны знать. Мать Ирины умерла в восемьдесят пятом году, когда Артёму был всего год. Ирина на похороны не приехала. Боялась, что в дипломатических кругах узнают, из какой она семьи, и это повредит карьере мужа. Отец её умер спустя два года. С ним она к тому времени уже совсем не общалась. Я одна ходила на кладбище в Харькове, я и хоронила их. Надежда Ивановна перед смертью отдала мне письмо для дочери. Я привезла его Ирине. Она прочитала, вернула мне и сказала: «Сожги, Лидия. И больше никогда не вспоминай». Вот и вся правда.
В гостиной повисла такая тишина, что стало слышно, как на кухне размеренно капает вода из крана, а за окном по Садовой улице с глухим скрежетом прошёл трамвай.
— Ты для этого привёл её сюда? — спросила Ирина Павловна у сына. Голос её стал низким, глухим, будто доносился из-под земли. — Чтобы унизить меня перед невестой? Чтобы выставить лгуньей?
— Я позвал Лидию Викторовну, — ответил Артём твёрдо и достаточно громко, — чтобы ты наконец перестала унижать Марию. Ты всё время говоришь о происхождении, о «породе», о красивых внуках, о том, что Мария будто бы нам не пара. А ты сама кто? Дочь швеи и шофёра. Значит, и я — внук шофёра и швеи. И что теперь? Нам от стыда удавиться? Или всё-таки можно просто жить по-человечески?
Ирина Павловна резко поднялась. Камея на её груди ударилась о край тарелки, тонко звякнула, и от перламутра откололся крошечный светлый осколок.
— Ты ничего не понимаешь, — выговорила она дрожащим голосом. — Я всю жизнь по кирпичику строила этот мир. Я вырвалась из бедности, из стыда, из той тесноты, где нельзя было дышать. Я стала женой дипломата. Я выучила языки. В этом доме я принимала послов и людей, перед которыми все кланялись. Я старалась ради вас — ради тебя, Артём, и ради твоего отца.