— Мария… ну что ты в самом деле… — голос Галины Сергеевны впервые за всё время стал не командным, а жалобным. — Я же не со зла. Просто сорвалась, наговорила лишнего. Виктория как-нибудь выкрутится, подыщем ей место в общежитии. Зачем сразу до такого доводить, документами пугать?
— Потому что только документы на вас и действуют, Галина Сергеевна, — спокойно ответила я. — Поэтому слушайте внимательно. Сейчас вы берёте веник, собираете всё, что осталось от моей вазы, до последнего осколка. Потом выходите на площадку и извиняетесь перед соседями за крики. После этого уходите. И больше у моей двери не появляетесь. Никогда. Ни с просьбами, ни с угрозами, ни с очередным спектаклем.
Она ничего не сказала. Медленно поднялась, будто за несколько минут постарела ещё лет на десять, и взяла совок. Пальцы у неё заметно дрожали. В прихожей стало тихо — только щётка сухо скребла по плитке. Галина Сергеевна тщательно смела стекло, наклоняясь всё ниже, и ни разу не посмотрела мне в глаза.
Уже у самой двери она всё-таки остановилась и обернулась. На лице больше не было ни прежней надменности, ни привычной показной обиды. Остался один страх — тот самый, которым она так охотно давила на других.
— Мария… ты ведь не станешь пускать в ход эти бумаги? Дмитрий же тогда совсем пропадёт.
— Всё будет зависеть исключительно от вас, Галина Сергеевна. Идите. Пирог уже допёкся, а я не собираюсь угощать людей, которые приходят в мой дом не за теплом, а чтобы всё здесь сломать.
Дверь за ней закрылась почти бесшумно. Ни хлопка, ни последней реплики, ни громкого вздоха напоказ. Я подошла к окну и увидела, как Галина Сергеевна, ссутулившись, медленно идёт к остановке. В этот момент она казалась совсем маленькой и уже ничем не угрожающей.
Я вернулась на кухню. Тёплый запах яблок и корицы разлился по квартире, окончательно вытеснив приторный аромат ландышей — её любимых духов. Внутри появилось странное спокойствие. Это не было ни победой, ни местью. Скорее ясностью. Будто я наконец распахнула окно в комнате, где слишком долго стоял тяжёлый, спертый воздух.
Я заварила чай, отрезала себе щедрый кусок пирога и устроилась у окна. Сверху больше не двигали мебель, на улице один за другим загорались фонари. Мой дом снова принадлежал мне. И в нём больше не оставалось места ни для чужих ролей, ни для наглых требований.
Иногда, чтобы оборвать представление, достаточно показать кукловоду: нити вовсе не у него в руках.