— Ты ведь понимаешь, что мы переворачиваем жизнь из-за одной догадки?
То, что оставалось за этой фразой, Андрей произносить не стал: возможно, менять следовало вовсе не дом и не посёлок, а что-то совсем другое. Он промолчал, потому что они оба прекрасно представляли, как это прозвучит вслух. И оба упорно делали вид, будто не понимают.
Валентина Павловна, Юлина мать, восприняла переезд дочери как личное оскорбление.
— За город? В такую глушь? Да я к вам теперь полдня буду добираться. Хотя зачем мне вообще ехать? Внука нет, смотреть не на кого.
— Мам, мы как раз ради ребёнка сюда и перебрались.
— Ради ребёнка надо было мужа выбирать нормального, а не этого… — она поджала губы и оборвала себя на полуслове. — У нас в семье все рожали. И не по одному. Моя мать пятерых вырастила. А у Андрея в роду он один-единственный. Значит, с ним что-то не так, я уверена.
Для Юлиной матери Андрей всегда оставался не зятем, а «этим», «твоим Андреем», «Андрюшкой». Мало получает, по дому якобы толком ничего не умеет, детей нет — значит, виноват он. Рассуждала Валентина Павловна грубо и прямолинейно, как кувалда: куда попало, туда и ударила.
Правда, насчёт хозяйственных дел она ошибалась. Андрей с головой ушёл в обустройство дома. Заново покрасил оконные рамы, перебрал старое крыльцо, почти с нуля собрал летний душ. В посёлке он вообще стал другим — спокойнее, мягче. Реже раздражался, чаще улыбался. Юлия вдруг поймала себя на том, что рядом с ним ей снова легко молчать. Впервые за последние три года молчание не давило, не требовало объяснений. Наверное, любовь на третьем году и выглядит так: уже не обязательно смотреть друг другу в глаза, чтобы понимать, о чём другой думает.
Но яд, который приносила с собой тёща, действовал не сразу, а медленно. После каждого её воскресного визита в доме будто остывал воздух. Словно кто-то незаметно проходил по комнатам и раскладывал по углам куски льда.
— У нас, между прочим, ложки из ящика не исчезают, — однажды не выдержала Юлия и сорвалась на мать. — Ты хоть раз можешь промолчать, чтобы мне стало не хуже, а легче? После твоих приездов здесь невозможно дышать. Ты даже не понимаешь, что творишь с нами.
— Ну и не буду ездить, — холодно ответила Валентина Павловна. — Чего мне тащиться к вам с пересадками, если нянчить всё равно некого.
Потом хлопнула дверью и уехала. А Юлия ещё целую неделю ходила с тяжёлым чувством: одновременно виноватая и уверенная, что сказала правду.
Странности, впрочем, начались ещё до этих ссор с матерью, задолго до осени.
Первым пропал сундук из сарая. Андрей запирал сарай на замок скорее для порядка, а ключ всегда висел на крючке в доме. В один день он открыл дверь — и замер. Сундука не было. Совсем. Будто кто-то вошёл, аккуратно подхватил его и вынес, не оставив ни следа. Внутри лежали отцовские инструменты, дорогие и для работы, и для памяти. Андрей дорожил ими почти болезненно, поэтому пропажа выбила его из колеи.
— Может, ты сам его куда-нибудь переставил? — осторожно предположила Юлия.
— Нет, — коротко ответил он. — Такое я бы точно запомнил.
Затем исчезли блёсны. Старые, дедовские, латунные — они висели на чердаке рядком, на вбитых в балку гвоздях. Андрей заметил пропажу утром, когда собрался на рыбалку: гвозди торчали пустые. При этом дорогой финский спиннинг, стоивший около четырёх тысяч гривен, стоял рядом, на самом виду, и его никто не тронул.
— Забавно, — сказал Андрей, но в голосе его не было ни тени веселья. — Утащили железки ценой в билет на маршрутку, зато оставили вещь, за которую дали бы нормальные деньги.