А вот ты вернёшь долг Константину. Из ближайшей зарплаты. Потому что это уже не мои траты, а твои. И ещё: сейчас кладёшь свою зарплатную карточку на комод. Туда же, где лежат ключи.
Дмитрий резко поднял голову:
— С какой стати?
— С такой, что я хочу видеть, сколько туда приходит и на что потом исчезает. С меня хватит ваших внезапных решений.
— Но это моя зарплата!
— А карточка, которую ты сегодня взял, была моей декретной.
Он приоткрыл рот, будто собирался что-то выкрикнуть, но так и не нашёл слов. Наталья видела, как в нём вспыхнуло возмущение, как оно метнулось внутри и тут же погасло, потому что ухватиться ему было не за что. Дмитрий ссутулился, медленно сунул руку в задний карман джинсов — Наталья вдруг поймала себя на том, что слово «задний» почему-то прозвучало в голове смешно и почти неприлично, и невольно усмехнулась самой себе. Он достал банковскую карту и положил её на кухонный стол.
— Не сюда, — спокойно сказала она. — На комод. Рядом с ключами.
Дмитрий поднялся, вышел в прихожую, положил карточку туда, куда она велела, и вернулся обратно.
— Теперь запомни, — Наталья говорила ровно, но каждое слово ложилось тяжело. — Это последнее, что я сегодня скажу об этой истории. Если Константин ещё хоть раз появится возле нашего дома, если он приблизится к моей машине, если вы снова за моей спиной что-нибудь придумаете, ты соберёшь вещи и поедешь жить к нему. Я не угрожаю, Дмитрий. Я предупреждаю.
— Ты правда выставишь меня из дома? Из-за моего брата?
— Не из-за брата. А потому что я тебе не служанка и не банкомат. Машина — моя. Деньги — мои. Ребёнок — общий. Хочешь быть мужем и отцом — будь им. Не хочешь — дорогу к двери ты знаешь.
Дмитрий молчал, глядя куда-то в столешницу. В коридоре тихо заворочалась Полина, послышалось её сонное кряхтение, и они оба одновременно повернули головы на звук.
— Я схожу, — глухо сказал он. — Посмотрю, что с ней.
— Сначала переоденься. Ты промок до нитки. Потом пойдёшь. А я пока сниму блокировку, чтобы эти двое наконец уехали отсюда.
Наталья взяла телефон, набрала Татьяну, назвала условное слово и уже совсем спокойно произнесла:
— Можно снимать блокировку. Спасибо вам большое. Вы меня очень выручили.
— Всего доброго, Наталья Сергеевна, — ответила диспетчер. В её голосе Наталье почудилась едва заметная улыбка. — Берегите себя.
Положив трубку, Наталья подошла к комоду. Забрала оба комплекта ключей, взяла зарплатную карту Дмитрия, потом достала из шкафа старую жестяную коробку, где лежали бабушкины серьги и свидетельство о браке. Всё сложила внутрь. Крышка захлопнулась коротким сухим щелчком — будто поставила точку.
Дмитрий стоял у кухонного проёма и выглядел чужим в собственной квартире.
— И что теперь? — спросил он.
— Теперь иди вымой руки. Потом разогрей ужин. В кастрюле суп, котлеты в контейнере. Я покормлю Полину и тоже поем.
— Хорошо. Разогрею, — ответил он тихо, почти покорно.
Наталья слышала, как на кухне звякнули тарелки, как Дмитрий зажёг газ, как уронил крышку и выругался себе под нос. Потом шум затих. Она сидела рядом с кроваткой Полины и смотрела на дочь. Девочка спала, чуть приоткрыв рот, раскинув маленькие руки поверх одеяла. Дышала ровно, тепло, спокойно.
С улицы донёсся рык двигателя. Наталья подошла к окну и чуть отодвинула занавеску. Под проливным дождём Константин, согнувшись, волок к эвакуатору последний баул. Водитель сказал ему что-то, тот отрицательно мотнул головой. Потом Константин вдруг поднял взгляд к окнам. Заметил её силуэт и сразу отвернулся. Втянув голову в плечи, он пошёл к остановке, заметно прихрамывая.
И тогда Наталья почувствовала что-то тонкое и неожиданное. Не жалость — нет. Скорее тихую, мокрую печаль, похожую на этот дождь. Константин ведь тоже был человеком. Сорок лет, без нормальной постоянной работы, с вечными случайными заработками. Наверное, ему не раз давали понять, что он никому не нужен и ничего из себя не представляет. Может, поэтому он так цеплялся за брата, у которого имелись семья, квартира, машина. Тянулся к нему, как бедный родственник к накрытому чужому столу.
«Но это не твоя ответственность, Наталья, — сказала она себе. — Не твоя».
Только легче от этой мысли почему-то не стало.
Прошло два месяца.
За это время первый снег успел выпасть и почти сразу растаять, потом пришёл второй — уже настоящий, плотный, зимний, и задержался во дворах. Полине исполнилось восемь месяцев. Она научилась уверенно сидеть, тянулась ко всему, что оказывалось рядом, и каждое утро встречала Наталью такой сияющей улыбкой, что ради неё можно было проснуться хоть в пять, хоть в четыре.
Константин у их дома больше не появлялся. Зато, как пересказывала Наталье золовка, на семейных встречах он не упускал случая пожаловаться. На дне рождения свекрови, на субботнем обеде у дальней родни, за праздничным столом — везде говорил одно и то же: невестка, мол, попалась жадная, машину не даёт, по-родственному помочь не хочет, сердце у неё каменное. Родственники качали головами. Кто-то сочувственно вздыхал, кто-то прятал усмешку в салфетку. Наталья на такие посиделки не ездила. Дмитрий ходил один, а возвращался оттуда молчаливым и усталым.
Иногда Константин всё же мелькал во дворе, но издалека. Наталья видела, как он выходил из-за угла соседнего дома, замечал вишнёвый кроссовер и сразу сворачивал на дальнюю дорожку, обходя машину широкой дугой — метров двадцать, не меньше. Так обходят собаку, которая однажды уже укусила.
Дмитрий поначалу дулся. Гремел кастрюлями громче обычного, хлопал дверцами шкафчиков, вечером ложился лицом к стене и изображал глубокий сон. Телевизор включал и смотрел один и тот же канал, будто ему было всё равно, что там показывают. Но зарплатную карту назад не потребовал ни разу.
Однажды Наталья сама достала её из жестяной коробки и молча положила перед ним на стол. Дмитрий долго смотрел на кусок пластика, потом тихо сказал:
— Пусть лучше у тебя лежит.
И придвинул карту обратно к ней.
Они не мирились так, как показывают в фильмах: с долгими объятиями, слезами, признаниями и музыкой на заднем плане. У них всё происходило иначе — буднично, неровно, по-настоящему. В одну ночь Дмитрий сам поднялся к заплакавшей Полине, а Наталья лежала с закрытыми глазами и слушала, как он ходит по комнате, шепчет дочке что-то неуклюжее, укачивает её и спотыкается о слова, которые не привык произносить. В другой день он без напоминаний перемыл всю посуду. Потом как-то принёс домой три хризантемы и, смущаясь, сказал:
— Это не за что-то. Просто так.
Каждое утро Дмитрий заматывался шарфом, натягивал шапку почти на брови, выходил к остановке и ехал маршруткой на склад. Шёл сквозь мокрый снег, потом под дождём, потом снова по снегу. Иногда Наталья смотрела ему вслед из окна. Ей казалось, что спина у него стала другой — шире, спокойнее, тише. Но она уже знала, как легко такая спина может обмануть.
А сама Наталья после завтрака усаживала Полину в детское кресло на заднем сиденье — слово «заднее» её теперь почему-то больше не смешило, — включала печку и ждала, пока отогреются стёкла. Потом выезжала со двора. Машина мягко урчала, коробка передач работала ровно, без единого рывка. Вишнёвый кроссовер возил их в магазины, к маме, в поликлинику, в парк, где Полина, закутанная в тёплую шапку, сидела на скамейке и внимательно рассматривала голубей. В салоне пахло детским кремом и чуть-чуть яблоками.
Однажды вечером, уже ближе к Новому году, Дмитрий пришёл с работы позже обычного. Разулся, прошёл на кухню и сел за стол. Наталья держала Полину на руках, покачивала её и ждала, не торопя. Дмитрий долго крутил в пальцах хлебную корку, будто собирался с духом.
— Наталь, — наконец произнёс он.
— Что?
— У Константина в субботу день рождения. Сорок один. Мама зовёт. Сказала, все будут. Я хотел спросить… можно я схожу? Ненадолго. Один.
— Конечно, иди. Он твой брат.
Дмитрий помолчал, потом осторожно продолжил:
— А если он потом… ну, если когда-нибудь снова придёт? Не сразу. Через месяц, через два. Скажет, что понял. Что был неправ. Он ведь тоже человек, Наталь. Одинокий.
Наталья посмотрела на мужа. В его лице было что-то настоящее — растерянное, живое, непривычно открытое. Он не требовал. Не давил. Он спрашивал. И от этого Наталье стало одновременно легче и тяжелее.
— Я знаю, что он человек, — сказала она. — Только не уверена, какой именно.
— Я тоже не уверен, — признался Дмитрий. — Сижу вот и не понимаю. Но он же брат. Единственный.
— Может, действительно поймёт. А может, и нет.
— И что тогда мне делать?
Наталья не ответила сразу. Полина потянула её за цепочку на шее, звонко сказала своё «а-а» и рассмеялась. За окном снова повалил мелкий снег, и дворовый фонарь светился в нём мягким пушистым шаром.
— Ты сейчас спрашиваешь, какое решение приму я? — тихо сказала Наталья. — Или какое примешь ты сам?
Дмитрий опустил взгляд. На столе негромко звякнули квартирные ключи — он положил их рядом и, кажется, сам этого не заметил.
— А ты бы как поступила? — спросил он почти шёпотом.
— Я бы для начала поужинала, — ответила Наталья и поднялась. — Накрывай на стол. А о субботе мы ещё поговорим. Только не сегодня.