Валентина Сергеевна перехватила мой взгляд. Она была в курсе. Ольга рассказала ей всё ещё прошлой осенью, когда обзванивала бывших одноклассников и звала на встречу. Но Валентина Сергеевна не выдала меня ни словом. Она вообще умела выдерживать паузу лучше многих.
— Дмитрий, — произнесла я спокойно.
Он не отреагировал.
— Дмитрий, — повторила я чуть громче.
Он обернулся, будто сделал мне одолжение.
— Семь мастерских по области — это франчайзинг? Или выстроенная вами собственная схема?
Дмитрий на секунду растерялся, даже моргнул чаще обычного.
— Моё, разумеется, — ответил он после короткой паузы. — Сам поднимал. С самого начала.
— С нуля, значит, — кивнула я. — Тогда бухгалтерия у тебя, скорее всего, на аутсорсе? При семи точках держать полноценный учётный отдел невыгодно, если годовой оборот не превышает пятидесяти миллионов гривен.
За нашим краем стола стало неожиданно тихо. Не так, чтобы замерло всё кафе: у барной стойки кто-то продолжал смеяться, звякала посуда, официантка принимала заказ. Но вокруг нас разговоры оборвались.
Дмитрий посмотрел на меня иначе. Впервые за весь вечер по-настоящему внимательно. Уже не как на «серую мышку», а как на человека, который понимает, что такое аутсорсинг, обороты и управленческая экономика.
— На аутсорсе, — выговорил он медленно. — А тебе зачем это знать?
— Профессиональная деформация, — я едва заметно пожала плечами. — Просто стало любопытно.
Он, кажется, собирался уточнить ещё что-то, но в этот момент к нам подсела Алина с толстым альбомом школьных фотографий, и внимание тут же перетекло к снимкам. Дмитрий либо действительно забыл о моём вопросе, либо очень старательно сделал вид, что забыл.
Ольга наклонилась ко мне почти вплотную.
— Скажи ему, — прошептала она. — Просто скажи, кто ты на самом деле.
— Оль, зачем?
— Затем, что он уже напрашивается. Сидит, важничает. Семь шиномонтажей у него, надо же. А у тебя в подчинении триста сорок сотрудников.
— И что изменится?
— Всё. Он наконец закроет рот.
— Закроет. Минут на пять. Потом начнёт просить скидку, помощь с поставщиками или консультацию бесплатно. Я таких, Оль, семнадцать лет наблюдаю.
Она отвернулась, явно обидевшись. Но выдержала недолго — уже через минуту снова склонилась ко мне.
— Хорошо. Но если он ещё хоть раз назовёт тебя мышкой, я сама всё выложу.
— Договорились, — тихо ответила я.
На моём запястье в свете лампы коротко сверкнули часы. Дмитрий мог бы обратить на них внимание, если бы вообще смотрел в такие места. Тонкий швейцарский механизм, белое золото, без бриллиантов, без показной роскоши. Подарок мужа на пятнадцатую годовщину свадьбы. Но Дмитрий не замечал подобного. Его интересовали массивные цепочки, дорогие машины, квадратные метры, всё громкое и демонстративное. То, что не кричало о себе, для него будто не существовало.
После третьей рюмки Дмитрий окончательно вошёл во вкус.
— А помните, как наша Мышка на физкультуре отличилась?
Ольга сразу напряглась. Я положила ладонь на столешницу — ровно, без резких движений.
— Десятый класс, лыжи! — Дмитрий хлопнул себя по колену, заранее наслаждаясь историей. — Она на спуске грохнулась, лыжа куда-то улетела, а эта ползёт по снегу к финишу. Прямо ползёт! Вся мокрая, красная, нос течёт. А я снизу ей кричу: «Давай, Мышка! Ещё чуть-чуть!»
Несколько человек засмеялись, но смех вышел неровный, осторожный. Многие тут же посмотрели на меня. Дарья, сидевшая напротив, опустила глаза и принялась разглядывать узор на скатерти, будто там было что-то чрезвычайно важное.
— Зато характер был, — продолжал Дмитрий, вытирая выступившую испарину. — Упрямая, ничего не скажешь. Это я за ней признаю.
Я прекрасно помнила тот день. Не смутно, не обрывками — так отчётливо, словно всё случилось вчера. Девятнадцать градусов мороза. Лыжня покрыта ледяной коркой. Я упала не потому, что была неуклюжей, а потому что сломалось крепление. Лыжи были мамины, старые, других у нас не имелось, а новые стоили почти половину её месячной зарплаты.
Дмитрий действительно стоял внизу. Только кричал он совсем не «давай». Он орал: «Мышка сдохла!» И весь класс, вся параллель, человек сорок, смеялись вместе с ним.
Мне тогда было шестнадцать. После уроков я пришла домой и почти два часа просидела в ванной. Мама стучала в дверь, звала ужинать, спрашивала, что случилось. Я отвечала: «Сейчас». Но выйти не могла, пока лицо не перестало пылать.
Много лет спустя, уже взрослой, я впервые рассказала об этом психологу. Она спросила, что я тогда почувствовала. Я ответила: «Будто меня нет. Будто я даже не человек. Просто мышь».
На то воспоминание ушло четырнадцать сеансов.
— Дмитрий, — я аккуратно поставила стакан на стол, даже не звякнув стеклом. — Ты упустил одну подробность.
Он повернулся ко мне. Улыбка всё ещё держалась на его лице.
— Какую ещё?
— Ты стоял внизу не потому, что геройски финишировал. Ты сам съехал минут за десять до меня и влетел прямо в ограждение. Физрук поставил тебе ноль. А потом ты заплакал. Не сдержанно, не тихо — в голос. При всей параллели. Все те же сорок человек это видели.
Тишина стала совсем другой.
Улыбку с лица Дмитрия будто стёрли одним движением. Не постепенно — сразу, словно выключили лампу.
Он покраснел, но не от стыда. От злости. Скулы напряглись, пальцы намертво сжали рюмку.
— Не было такого, — процедил он сквозь зубы.
— Было, — негромко сказала Дарья. — Я помню.
— И я помню, — добавил Сергей. — Ты ещё варежкой лицо вытирал.
Дмитрий дёрнул шеей, словно воротник внезапно стал тесным. Потом налил себе коньяка, выпил одним махом и резко повернулся к соседу. Заговорил о чём-то постороннем — нарочито громко, слишком весело, с натянутым смехом. Но шея у него оставалась красной, а рука, державшая рюмку, так и не расслабилась до конца.
Валентина Сергеевна с другого конца стола посмотрела на меня.