И ещё — что люди по соседству обязательно начнут шептаться. Я уже почти не вслушивалась.
— Дмитрий, — остановила я его. — Скажи честно: за всё это лето ты хоть однажды поинтересовался, как я себя чувствую после таких суббот? Хоть раз объяснил своей матери, что я тебе не бесплатная помощница, а жена?
Он осёкся. Не нашёлся, что ответить. И этого молчания оказалось достаточно.
Я перевела взгляд на детей и вдруг поняла, что впервые за много недель думаю не о грядках, не о банках и не о списке поручений. Я думала о том, что Полина за всё лето ни разу не искупалась в речке. О том, что Матвей ещё с июня просил свозить его в аквапарк. О том, что наша семья — четверо человек — каждую субботу вкалывала на чужих шести сотках, а потом это почему-то называлось «отдохнули на природе».
В субботу утром я никуда на дачу не поехала.
Я поднялась в семь, спокойно сварила какао и разбудила Матвея с Полиной.
— Вставайте. Берите купальник и плавки. Сегодня едем в аквапарк.
Матвей сначала смотрел на меня так, будто я пошутила. А потом завопил от восторга на всю квартиру.
На шум из спальни вышел Дмитрий — сонный, растрёпанный, в одних трусах.
— Это вы куда собрались?
— Мы с детьми едем отдыхать, — сказала я ровно. — В аквапарк. На весь день. Хочешь — поехали с нами. Хочешь — езжай к маме. Выбирай сам.
Он замер в коридоре, фактически перегородив нам путь. С одной стороны были я и дети с рюкзаками, с другой — его мать, дача и картошка. Он стоял долго. Я видела, как у него напрягаются скулы.
На тумбочке уже дрожал телефон. На экране светилось: Лариса Павловна. Время — 8:02.
Потом Дмитрий молча развернулся, натянул шорты, надел кроссовки и взял Полину за руку.
— Ладно, поехали. А то приедем поздно — в очереди застрянем.
Телефон звонил почти всю дорогу. Я не отвечала. Дмитрий один раз посмотрел на экран, поморщился и перевернул мобильный дисплеем вниз.
В аквапарке Матвей так орал от счастья на горке, что к нему подходил охранник и просил быть тише. Полина не вылезала из детского бассейна. Дмитрий скатился с ними по большой трубе и впервые за всё лето рассмеялся нормально — не устало, не через силу, а по-настоящему.
А я сидела на шезлонге. На своём месте. Не на чужой грядке. Под зонтом. С холодным соком в запотевшем стакане. Ноги опущены в прохладную воду. И никакого блокнота рядом. Никаких пунктов. Никаких отметок напротив выполненных работ.
Полина, мокрая с головы до пят, подбежала ко мне и плюхнулась на колени.
— Мам, а завтра мы тоже сюда приедем?
— Посмотрим, — улыбнулась я. — Может, лучше на речку съездим.
Она радостно взвизгнула и понеслась обратно к Матвею.
Телефон в сумке к тому времени уже давно умолк. Я даже не проверила, сколько пропущенных вызовов накопилось. Впервые за очень долгое время суббота была моей. И, что удивительно, я не ощущала вины. Ни капли. Только какую-то лёгкость, от которой даже голова кружилась.
И в тот день я не выкопала ни одной картофелины.
Прошёл месяц.
Лариса Павловна мне так ни разу и не позвонила. Дмитрию звонит, конечно. Но обо мне говорит так, словно меня нет рядом и вообще не существует. «Твоя совсем нос задрала», «твоя зазналась», «твоя решила, что ей все должны».
Соседям на даче она пересказывает всё по-своему: невестка, мол, бросила пожилую женщину, от семьи отвернулась, старших не уважает, привыкла в городе сидеть и руками ничего делать не хочет. Баба Галина теперь смотрит на меня исподлобья — в те редкие моменты, когда я всё-таки приезжаю с Дмитрием забрать какие-нибудь банки или забытые вещи.
Позднюю картошку в тот год свекрови пришлось копать самой. Вместе с Ириной. Та впервые за всё лето взяла в руки лопату. Приехала, как всегда, нарядная — в белых брюках. К вечеру, говорят, эти брюки пришлось замачивать отдельно, а уже на следующее утро Ирина уехала и до самых заморозков больше не показывалась.
Урожай тогда вышел плохой. Часть картошки так и осталась в земле, часть прихватило ранним морозом. Через общую знакомую до меня дошло, что Лариса Павловна жаловалась: одна она не справляется, спина совсем отказывает, сил больше нет. Я слушала это и не чувствовала ни злорадства, ни жалости к себе. Даже вины не было. Только пустое место там, где раньше годами копилась обида.
Дмитрий теперь ездит на дачу один. Примерно раз в две недели. Возвращается грязный, вымотанный, пропахший землёй и почти не разговаривает. Рассказывает, что мать теперь заставляет его самого полоть, копать, таскать вёдра, перебирать овощи. И, кажется, он только сейчас начал понимать, сколько часов на самом деле уходило на все эти «пустяки».
Однажды он не выдержал и сказал:
— Слушай… а как ты вообще всё это одна столько лет тянула?
Я ничего не ответила. Просто пожала плечами.
Иногда Дмитрий смотрит на меня так, будто собирается произнести что-то важное. Может быть, признать, что я была права. А может, сказать, что его мать очень обижена и он не понимает, как теперь жить между нами. Но он молчит. И я тоже молчу.
Зато у меня появились выходные. Настоящие. Не вторая смена, не принудительные работы под видом семейной помощи. По субботам я могу поспать до девяти. Могу отвезти детей в парк, на речку или в кино. Могу просто сидеть на балконе с чашкой кофе и никуда не торопиться.
Поначалу я всё равно ловила себя на странном беспокойстве. Будто забыла что-то важное. Будто где-то ждёт невыполненный пункт, а напротив него надо поставить галочку. Это привычка — жить по чужому списку. Она не исчезает за один день. Но с каждой неделей становится слабее.
Я снова посадила флоксы. Только теперь — в горшках, у себя на балконе. И их уже никто не выкопает.
Лариса Павловна уверена, что я предала семью. Дмитрий считает, что можно было бы «как-то договориться»: поговорить, объяснить, потерпеть ещё немного, найти компромисс. Баба Галина считает, что нынешняя молодёжь совсем обнаглела.
А мои дети до сих пор вспоминают тот аквапарк как самый лучший день за всё лето.
Когда знакомые слышат эту историю, они обычно делятся на два лагеря. Одни говорят, что я наконец-то опомнилась и всё сделала правильно: полжизни бесплатно гнуть спину на чужом огороде — это не семейная взаимовыручка, а обычное использование. Другие качают головой и уверяют, что можно было решить мягче: спокойно поговорить со свекровью, всё объяснить, не ставить мужа перед выбором между женой и матерью ранним субботним утром.
Может, они в чём-то правы. Не знаю. Я слишком устала разбирать, кто виноват и как надо было поступить «красивее».
Я знаю только одно: теперь по субботам я просыпаюсь и у меня больше не сжимается внутри всё от мысли о дороге, грядках и очередном списке.
Я не просила прощения. И первой мириться не собираюсь.
Я просто перестала ездить туда, где меня много лет воспринимали не как человека, а как рабочие руки.
Так я перегнула палку или всё-таки правильно сделала, что в тот выходной просто не приехала?