— Надежда, ты зачем на всю улицу голос повышаешь? — прошипела Лариса Павловна, будто именно я устроила представление.
— Я не повышаю, — ответила я всё тем же ровным тоном. — Просто называю вещи своими именами. А то люди вокруг уже который год, наверное, уверены, что вы наняли женщину на огород. Неловко выходит.
Лицо свекрови стало почти меловым. Такого поворота она от меня явно не ждала. Я ведь всегда терпела. Всегда опускала глаза. Всегда проглатывала.
— В дом иди, — резко бросила она. — И заодно полы вымой. Наследила тут.
И тут мне вспомнились её же слова. Те самые, которые она любила повторять про участок, порядок и хозяйские правила.
— Полы пусть моет тот, кто их испачкал, — сказала я. — Ваша земля — ваши правила, правда? Вот это правило мне как раз подходит.
Я развернулась и пошла. Только не к дому, а к калитке. Остановилась возле неё, в тени, и несколько раз глубоко вдохнула. Сердце билось так сильно, будто подступило к самому горлу.
Дмитрий вылетел следом. Лицо у него было красное, растерянное и злое одновременно.
— Надежда, ты вообще понимаешь, что сделала? При соседях! Что теперь баба Галина подумает?
— А когда твоя мать при соседях назвала меня работницей, это было нормально? Так можно?
Он открыл рот, будто собирался возразить, но тут же сомкнул губы. Ответа не нашлось. Впрочем, когда речь заходила о Ларисе Павловне, ответов у него не было почти никогда.
В тот день мы уехали раньше, чем обычно. Свекровь даже не вышла к воротам проводить нас. Впервые за все эти годы. Я всю дорогу сидела молча и смотрела в окно. За стеклом тянулись поля, мелькали дачные участки, где над мангалами поднимался дым, кто-то раскачивался в гамаке, дети плескались в надувных бассейнах. У других людей за городом был отдых. Лето. Смех. Запах шашлыка.
У нас же были списки, грядки и галочки напротив выполненных дел.
Дмитрий тоже не произносил ни слова. Только сжимал руль крепче обычного, и желваки ходили у него на скулах. Уже на подъезде к городу, когда за окном показались привычные многоэтажки, я вдруг с пугающей ясностью поняла: прежнего больше не будет. Не потому, что я решила устроить бунт. Не потому, что мне захотелось кому-то что-то доказать. Просто у меня закончился запас сил делать вид, будто мне не больно. Будто я не слышу, как со мной разговаривают. Будто слово «работница» в адрес жены сына — это мелочь, которую можно проглотить.
Внутри словно перегорела маленькая лампочка, много лет освещавшая мне дорогу обратно в этот дом. Она погасла — и в темноте вдруг стало очень отчётливо видно, куда возвращаться больше нельзя.
Спустя неделю после истории с соседкой Лариса Павловна решила вести себя так, будто ничего не произошло. Она встретила нас у калитки буднично, даже суховато, и сразу протянула новый листок с делами.
— Надежда, тут надо решить заранее. На следующий сезон навоз заказать, семена купить, плёнку для новой теплицы. Старая совсем порвалась.
— Понятно, — осторожно сказала я. — И во сколько это обойдётся?
— Примерно в восемь тысяч гривен. Скиньтесь с Дмитрием. Вы же в городе живёте, у вас деньги водятся.
Я едва не присела прямо на месте. Восемь тысяч гривен — за дачу, с которой мы за всё лето не получили даже мешка картошки. За землю, на которой я бесплатно надрывалась каждую субботу. За теплицу, где летом невозможно было дышать от жары.
— Лариса Павловна, а Ирина участвует? — спросила я. — Урожай ведь в основном к ней уезжает.
Свекровь сразу нахмурилась.
— У Ирины ипотека, я тебе уже объясняла. С неё нечего брать.
— А с нас, значит, есть что взять?
— Конечно, есть. Дмитрий работает. И вообще, это семейное дело. Дача у нас общая.
Общая.
Я медленно обвела взглядом эти шесть соток. Каждую грядку я знала не потому, что любила этот участок, а потому, что полола их своими руками. Здесь моим был только труд. Цветы, которые я посадила, выкопали. Грушу, под которой мне хотелось поставить лавочку, спилили. Урожай увозили другим. А вот счёт за удобрения почему-то выставляли мне.
Я вспомнила вырванные флоксы. Вспомнила дерево, которое считала своим маленьким уголком покоя. Вспомнила, как просила купить обычный шланг, чтобы не таскать тяжёлые вёдра, и как мне отказали под предлогом экономии. Эта дача никогда не была нашей. Она принадлежала Ларисе Павловне. А я была просто удобным инструментом для её обработки: бесплатным, молчаливым и безотказным.
— Знаете, — произнесла я негромко, — я подумаю.
— О чём тут думать? — голос свекрови сразу стал выше. — Восемь тысяч гривен для вас не такие уж деньги. Я что, прошу невозможного? Я тут одна спину гну.
Одна.
От этого слова у меня внутри словно закипела вода. Это она одна гнула спину? Сидя на стуле с блокнотом и отмечая, кто сколько сделал?
Я снова промолчала. Но названная сумма засела во мне, как заноза под ногтем. По дороге домой я считала. Двести часов за лето. Урожай — чужим. И сверху ещё восемь тысяч гривен из нашего семейного бюджета. Выходило, что я не просто бесплатно работала. Я ещё должна была заплатить за возможность работать дальше.
Вечером я долго лежала без сна. Смотрела в потолок и думала, что где-то именно здесь проходит черта. И, кажется, я наконец на неё наткнулась.
Ещё через неделю, в пятницу вечером, у Дмитрия зазвонил телефон. Я была на кухне и всё слышала: из динамика доносился резкий голос Ларисы Павловны — привычно приказной, не допускающий возражений.
— Завтра к восьми чтобы были. Позднюю картошку пора копать, теплицу на зиму разбирать. Передай своей, пусть не опаздывает и нормальные перчатки возьмёт.
Своей.
Не Надежде. Даже не жене. Просто «своей» — как будто я вещь, которая автоматически прилагается к её сыну.
Дмитрий отключил звонок и посмотрел на меня виновато, словно уже заранее просил прощения.
— Ты слышала? Завтра к восьми. Картошка.
Я перевела взгляд с него на детей. Матвею было десять, Полине — семь. Они сидели на полу в гостиной и собирали большой пазл на тысячу деталей. Всё лето они тоже провели на той даче. В тени дома, предоставленные сами себе, пока я ползала между грядками. Сколько раз Матвей просил свозить его в аквапарк? Раз пять, не меньше. И каждый раз вместо этого мы ехали окучивать картошку.
И тогда я сказала. Спокойно, но так твёрдо, что сама удивилась своему голосу:
— Я не поеду.
Дмитрий застыл с телефоном в руке.
— В смысле — не поедешь?
— В самом прямом. На дачу я больше не еду. Ни завтра, ни через неделю, ни потом.
— Надь, ну это же мама. Она ждёт. Картошку копать надо.
— Картошку, которую потом отвезут Ирине? Нет. Я устала, Дмитрий. За эти годы устала до предела. С меня достаточно.
Он начал говорить о совести, о семье, о том, что мать у него одна, что она стареет, что перед ней так нельзя и что ему будет неудобно перед ней.