Молодую картошку выкапывать оказалось куда тяжелее, чем кажется со стороны. После зноя земля схватилась плотной коркой, почти каменной. Лопата входила туго, клубни попадались мелкие, и каждый приходилось вытаскивать из комков пальцами. Я поддевала куст, выворачивала пласт, присаживалась на корточки и перебирала влажную серую землю руками. Первый куст, второй, десятый, потом я сбилась со счёта. Три часа под июльским солнцем, без малейшей тени: старую грушу Лариса Павловна давно велела спилить, потому что та, видите ли, «грядки закрывала».
Спина ныла так, будто по ней прошлись горячим утюгом. Плечи сводило, поясница горела, пот стекал в глаза и щипал солью. Я выпрямлялась только на секунду — провести рукавом по лицу — и снова наклонялась к земле. А Дмитрий за это время, насколько я успела заметить, возле соседского забора выкурил почти целую пачку.
К обеду возле колонки стояли ровно три ведра молодой картошки — светлой, тонкокожей, аккуратной. Я перемыла её, разложила по мешкам. Пальцы дрожали от усталости, но внутри даже мелькнуло удовлетворение: урожай и правда вышел хороший.
Потом приехала Ирина. На свеженькой машине, которую, как мне было известно, взяли ей в кредит. Из салона она вышла в белых льняных брюках, будто не на дачу, а на прогулку по набережной.
— Ой, мамуль, как у вас чудесно! Воздух — просто сказка!
На участок она толком не зашла: боялась, наверное, испачкать свои идеальные брюки. Устроилась на веранде, где я с утра вымыла полы, и позвала:
— Надь, а компот есть? Жара невозможная.
Компот, разумеется, был. Я сварила его ещё в семь утра, пока остальные спали. Молча налила стакан, поставила перед Ириной. Она даже головы не подняла и «спасибо» не сказала — сразу уткнулась в телефон.
И вот тогда я впервые ясно подумала: она ведь тоже воспринимает меня как обслуживающий персонал. Не со зла, не нарочно. Просто так сложилось. Все они к этому привыкли.
А ближе к вечеру Лариса Павловна потащила к багажнику Ирининой машины мешки. Не один мешок. Все три.
Ту самую картошку, которую я выкапывала под солнцем. Смородину, которую я полдня собирала, исцарапав руки до красных точек. Кабачки с грядок, которые всё лето полола именно я.
— Лариса Павловна, — произнесла я и сама удивилась собственному голосу. — А нам что-нибудь останется?
Свекровь повернулась ко мне медленно, с таким видом, словно я сказала какую-то непристойность.
— Ирине нужнее, — сухо ответила она. — У неё ипотека, кредит за машину. А вы в городе живёте, в магазине купите. Не разоритесь.
Я стояла возле машины и мысленно складывала. Двадцать четыре субботы за одно лето. По восемь, а то и по десять часов на грядках. Если взять только этот сезон, выходило больше двухсот часов. И всё это потом — картошка, ягоды, кабачки, банки с огурцами, которые я же закрывала, — спокойно отправлялось в чужой багажник.
И так было не впервые. Прошлым летом — то же самое. Позапрошлым — тоже. Просто раньше я не считала. А теперь начала считать и уже не могла остановиться.
Ирина помахала мне рукой из окна. Машина мягко тронулась с места и увезла с собой всё моё лето.
Дмитрий подошёл сзади и положил ладонь мне на плечо.
— Надь, ну перестань. Это же мама. Ирине сейчас правда непросто.
А мне просто? Мне, которая встаёт в пять утра, два часа добирается сюда, три часа копается в земле, а потом смотрит, как всё добытое моими руками уезжает вместе с чужими белыми брюками?
Я сняла его руку со своего плеча. Не рывком. Просто убрала.
— А мне, Дмитрий, легко?
Он замялся. Постоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и наконец выдал:
— Ну хочешь, я маме скажу, чтобы она тебе ведро оставила?
Ведро. Из трёх мешков — одно ведро. Как милостыню. Я даже коротко усмехнулась.
— Не надо, Дмитрий. Никакого ведра мне не нужно.
Он пожал плечами и ушёл в дом.
А я осталась возле пустого места, где недавно стоял открытый багажник. День клонился к вечеру, жара наконец отступала, над участком расползалась прохлада. И внутри меня что-то едва заметно сдвинулось. Тихо, почти неслышно — как маленький камень, который первым катится перед большим обвалом. Я ещё не понимала, что этот обвал уже близко. Но его шорох уже различала.
Август пришёл сухой, пыльный, выжженный солнцем. Теплицу и грядки требовалось поливать каждый день, а появлялась я на даче только по выходным. Поэтому в субботу приходилось наверстывать всё сразу, будто можно было залить растения водой на неделю вперёд.
От колонки до теплицы было метров тридцать. Я потом специально посчитала: сорок ходок туда и обратно с двумя вёдрами. Восемьдесят вёдер за одно утро. К обеду руки переставали слушаться, становились тяжёлыми, деревянными, ладони горели от дужек.
Дмитрий ещё весной предлагал купить насос и протянуть шланг. Но Лариса Павловна только отмахнулась:
— Электричество будет жрать. Раньше все руками таскали — и ничего, живые.
Вот я и таскала. Руками.
За низким штакетником жила соседка Ларисы Павловны — баба Галина с мужем. Они со свекровью часто переговаривались через забор: обсуждали погоду, внуков, урожай и, конечно, чужие огороды.
В то утро я полола клубнику как раз у самого забора. Стояла на коленях в старых тренировочных штанах, волосы прилипли ко лбу, земля забилась под ногти. И вдруг за спиной раздался голос бабы Галины:
— Ларис, а это кто у тебя с утра там копается?
— Да работница моя, — спокойно ответила свекровь, будто речь шла о чём-то самом обычном. — Сноха. Я её к земле приучила. До меня она, городская белоручка, лопату в руках не держала. Без меня бы вообще ничего не умела.
Работница.
Я застыла. Тяпка повисла в опущенной руке. С корней клубники на колени осыпалась земля, но я почти не чувствовала этого.
Шесть лет. Каждое лето — по две дюжины суббот. Если сложить все дни, проведённые мной на этих грядках, получится не один месяц жизни, вырезанный начисто и отданный чужому огороду. А я, оказывается, всего лишь «работница». Та, которую «приучили». Как приучают собаку к поводку.
Не невестка. Не Надежда. Не человек. Просто удобная рабочая единица с ведром и тяпкой.
К лицу прилила кровь. В ушах загудело. Тяпка вдруг стала такой тяжёлой, будто была сделана не из металла, а из чугуна.
Во мне что-то натянулось до последней нитки. И оборвалось.
Я поднялась. Колени дрожали, но уже не от усталости. Подошла к штакетнику, осторожно положила тяпку на верхнюю перекладину, чтобы она не соскользнула в траву, и выпрямилась.
— Здравствуйте, баба Галина, — сказала я громко и очень спокойно. — Меня зовут Надежда. Я не работница. Я жена Дмитрия. Невестка вот этой женщины.
Баба Галина растерянно захлопала глазами. А Лариса Павловна поджала губы в тонкую ниточку.