— Надежда, ты снова явилась ни с чем? Рассаду, между прочим, за тебя никто в землю не воткнёт.
Я едва успела открыть калитку и шагнуть во двор. В пальцах болтался пакет с пирожками — я поднялась затемно и напекла их к пяти утра, пока весь город ещё спал. Но Лариса Павловна даже не удостоила пакет взглядом. Её интересовали только мои ладони. Пустые. Ни перчаток, ни тяпки, ни ведра.
— Доброе утро, Лариса Павловна, — тихо поздоровалась я.
— Добрым оно станет после того, как грядки приведёшь в порядок. Перечень дел на веранде, как обычно.
Шесть лет подряд я приезжала на этот участок каждую субботу. И за все эти годы не услышала от неё даже самого обычного «спасибо». Зато список ждал меня всегда. Ровный, аккуратный, написанный её почерком в синей тетради в клетку.
Дача находилась примерно в семидесяти километрах от города. Если дорога свободная — два часа туда. Но свободной она почти никогда не бывала: по субботам половина города тянулась на свои огороды. Два часа в одну сторону, два — обратно. Четыре часа пути ради восьми часов на грядках. Я даже научилась дремать в машине сидя, почти не закрывая глаз. Дмитрий крутил руль, а я пыталась набраться сил перед работой. Именно так я про себя и называла эти поездки — смена. Как на производстве. Только на производстве за смену платят.
Я поднялась на веранду, взяла листок и пробежала глазами строки.
«Прополоть морковь. Полить теплицу. Окучить картофель. Собрать смородину. Вымыть полы на веранде».
Не было указано лишь одно: кто именно должен всё это выполнить. Впрочем, уточнения не требовались. Исполнителем всегда была я. Так здесь давно повелось.
Дмитрий уже исчез в доме. Там его ждали диван, телевизор и футбол. Списков возле дивана, разумеется, никогда не лежало.
Я задержалась посреди двора на минуту. Утро только начиналось, а жара уже давила на плечи. В воздухе стоял запах прогретой земли и укропа. Где-то монотонно гудела пчела. Всё могло бы казаться почти идиллическим, если бы не этот лист в моей руке.
А ведь сначала я воспринимала дачу совсем иначе. Когда мы с Дмитрием только поженились, я ехала сюда охотно. Представляла себе природу, семейные обеды, шашлыки, спокойные выходные. В первое лето даже посадила возле крыльца свои любимые флоксы. На следующий сезон их уже не было: Лариса Павловна выкопала цветы и заявила, что от них никакой пользы, а вот лук на этом месте куда нужнее. С тех пор я больше не пыталась посадить здесь что-то своё. Только то, что значилось в списке.
— А обед сегодня будет? — спросила я, подняв глаза.
Лариса Павловна устроилась на своём привычном стуле под яблоней и лишь слегка вскинула бровь.
— Кому есть хочется, тот и готовит. Руки у тебя на месте.
Я молча вернулась на веранду, достала пирожки, переложила их на тарелку и прикрыла полотенцем. Надеялась, что хотя бы к чаю позовут, попробуют. Но за весь день к ним никто так и не притронулся. Поздно вечером я увезла их обратно домой — уже сухие и жёсткие.
Морковь росла за теплицей длинной полосой, метров десять, не меньше. Между рядами сорняк поднялся почти стеной: за неделю моего отсутствия трава успевала вытянуться до колен. Так повторялось каждое лето. Я вычищала грядки до последней травинки, а к следующей субботе сорняки снова отвоёвывали своё место. Бесконечная битва, в которой я заранее была обречена проиграть. Но бросить было нельзя: Лариса Павловна тут же записала бы это в свою тетрадь как мой промах.
Я опустилась на колени и принялась за работу. Прошёл час. Потом второй. Спина будто окаменела и перестала разгибаться. Платок съехал на затылок, лицо горело от солнца. Руки до локтей покрылись землёй, кожа была в мелких царапинах и заусенцах — моя бабушка называла это цыпками.
Свекровь ни разу не подошла помочь. Она сидела в тени со своим блокнотом и ставила отметки.
— С морковью закончила? — крикнула она ближе к трём часам. — Тогда иди в теплицу. Помидоры пасынковать надо.
Я с трудом выпрямилась. Колени затекли, перед глазами поплыли мутные круги.
— Лариса Павловна, я с восьми утра на ногах. Уже седьмой час пошёл.
— И что теперь? Я в твоём возрасте по двенадцать часов в поле спину гнула. И не жаловалась.
Я промолчала. Просто пошла к теплице.
Да и что можно было сказать? Дмитрий в это время спал на диване. Это была его мать. Его дача. Его земля. «На своей земле хозяева сами устанавливают порядки», — любила повторять Лариса Павловна. А я здесь, выходит, была никем.
В теплице стояла такая духота, будто внутри растопили баню. Градусов сорок, не меньше. Пот стекал в глаза, футболка липла к спине. Я обрывала пасынки, подвязывала стебли к колышкам, снимала нижние пожелтевшие листья. Шесть рядов томатов, в каждом — по двадцать кустов. Сто двадцать кустов. К четырём часам я справилась только с двумя рядами и уже почти не чувствовала пальцев.
Снаружи, за стенкой теплицы, доносились голоса. Дмитрий с приятелем свёкра сидели на веранде и пили чай. Смеялись, звенели ложками о стаканы. А я в этой раскалённой парилке считала куст за кустом.
Лариса Павловна заглянула внутрь, провела пальцем по одной из подвязок и поджала губы.
— Слабо закрепила. Разболтается. Переделывай.
И я переделала. Без споров. Все подвязки подряд. На это ушёл ещё почти час.
Когда я наконец выбралась из теплицы, солнце уже заметно клонилось к горизонту. Ноги подкашивались, голова была тяжёлой. Дмитрий как раз проснулся, вышел на крыльцо, сладко потянулся и зевнул.
— О, ты всё ещё тут возишься? Может, поедем уже, пока пробки не собрали?
Я посмотрела на него. На его свежее, выспавшееся лицо. Потом — на свои почерневшие от земли руки.
И ничего не сказала. В тот день я ещё умела молчать.
Так минул один месяц. За ним — второй. Лето переваливало к середине, и забот на участке становилось вдвое больше. Картофель пошёл в силу, смородина наливалась тёмными ягодами, кабачки лезли из-под листьев так, будто решили захватить весь огород.
В ту субботу мы, как обычно, подъехали к восьми утра. Список я уже могла бы воспроизвести без подсказки: ещё по дороге мысленно прокрутила, что именно меня ждёт. Лариса Павловна встретила нас у калитки в фартуке, хотя сама в земле никогда не возилась.
— Ирина к обеду приедет. Наберите ей ягод. И молодой картошки накопайте, ведра три.
Ирина была моей золовкой, сестрой Дмитрия. Ей исполнилось тридцать пять, но на этой даче она не отработала ни одного дня. Она приезжала сюда отдыхать: загорала в шезлонге, листала телефон, пила компот. Компот, к слову, тоже варила я.
Я взяла ведро и направилась к картофельному полю. Дмитрий тем временем занялся старым соседским забором — неторопливо, обстоятельно и с тремя обязательными перекурами, как я уже успела про себя отметить.