Она поднялась с места, дошла до балконной двери и уставилась наружу, туда, где на перилах топтались голуби. Спина у неё оставалась ровной, привычно собранной, только плечи как-то незаметно осели.
Роман медленно перевёл взгляд на сестру.
— Какой ещё автомобиль, Диан?
— Ну… мой кроссовер, — Диана замялась, уже понимая, что сказала лишнее. — Там взнос каждый месяц немаленький, а с продажами сейчас совсем туго, люди всё через маркетплейсы заказывают… Мама сказала, что тебе ведь особо и не надо, ты всё равно с нами…
— С вами, — глухо повторил Роман. — Понятно. Значит, Егора — к маме на балкон, голубей кормить. Деньги — тебе на кроссовер. А мне — диванчик в маленькой комнате. И место на кладбище вдобавок. Уже оплаченное. Причём мной же.
Он коротко рассмеялся. И этот смех прозвучал страшнее, чем тот, которым Алёна смеялась тогда у них на кухне.
— Роман, — не поворачивая головы, произнесла Лариса Константиновна. — Не при ней.
— А при ком, мам? — спросил он. — Скажи, при ком это надо обсуждать?
Алёна тем временем аккуратно собрала бумаги обратно в папку. Все, кроме одного листа — лабораторного заключения. Его она сложила пополам и убрала отдельно, в прозрачный файл.
— Я пойду, — сказала она. — Егор у Веры. Она его, наверное, уже пирожками до отвала накормила.
В прихожей Роман догнал её. В руках он держал её шарф — неловко, будто не знал, как правильно подать. Алёна забыла его на крючке.
— Алён.
— Что?
— Я идиот.
— Это ты сказал. Не я.
Он сглотнул.
— Я ведь правда начал сомневаться. Каждый день одно и то же: рыжий, не в нашу породу, этот Виталий Павлович… Я думал, мама за меня боится.
— Она и боялась, — спокойно ответила Алёна. — Только по-своему. Чтобы всё в её схеме сошлось, как в накладной.
Роман опустил глаза.
— Ты меня назад не примешь?
Алёна посмотрела на него — большого, растерянного, будто вдруг потерявшего все опоры. Когда-то этот человек продал свою бас-гитару, единственную юношескую гордость, чтобы купить Егору новую хорошую коляску, а не подержанную. Она тогда расплакалась, а он только махнул рукой: «Да брось, Алён, я на ней всё равно три аккорда знал». И это тоже было правдой. Как и всё остальное.
— Нет, Роман. Не приму. И не потому, что хочу наказать. Ты сейчас стоишь в маминой прихожей, и тебя отсюда ещё никто не отпустил. Ни мама. Ни Диана. Ни ты сам.
— А Егор?
— Егор — твой сын. Девяносто девять целых и девять десятых. По субботам забирай, пожалуйста. Звони ему, когда захочешь. Только сам, Роман. Без посредников и переводчиков.
Он молча кивнул и протянул ей шарф.
— А моя часть… ну, в квартире, которая под ипотекой… Мне денег не надо. Я Егору её подарю. Стыдно у него отнимать.
Алёна немного помолчала.
— Хорошо, — наконец сказала она. — Так будет честно.
Из кухни донёсся голос Дианы — уже дрожащий, с плачем:
— Мам, и что мне теперь делать, кроссовер продавать? Ты же обещала!
Лариса Константиновна не ответила. Снова промолчала.
Алёна вышла на лестничную площадку. Лифт, словно нарочно, не работал: на дверях криво висел листок с надписью «Ремонт». Такие лифты Роман чинил по всему району. Алёна вдруг засмеялась — уже без истерики, нормально, по-человечески, — и пошла вниз пешком с седьмого этажа.
— Ну?! — Вера распахнула дверь прежде, чем Алёна успела нажать на звонок. Видно было: стояла у глазка и караулила. — Ну, говори!
— Девяносто девять и девять.
— Да я бы тебе это и без всяких лабораторий сказала! — фыркнула Вера. — Ты на Егора посмотри: Роман один в один, только в рыжий покрашенный. А свекровь что?
— Молчит.
— Сама? Лариса Константиновна молчит? — Вера театрально всплеснула руками. — Алён, это событие надо в календаре обвести. Красным маркером.
Из комнаты вылетел Егор: в одной руке пирожок, в другой маленькая машинка.
— Мам! Тётя Вера научила меня в дурака играть! Я её три раза победил!
— Два, — немедленно уточнила Вера. — В третий раз ты жульничал.
— Я не жульничал! У меня просто козырь в рукаве был!
— Вот видишь, — сказала Вера Алёне. — Романовская порода. У них у всех что-нибудь да в рукаве.
Разводились через суд, потому что Егор был ещё несовершеннолетним, но всё прошло тихо. Татьяна Николаевна, как и обещала, на заседании откровенно скучала. Роман явился один, без адвоката. Иск о том, чтобы определить место жительства сына с ним, он так и не подал. О половине квартиры тоже больше не заговорил.
У нотариуса оформили соглашение о разделе имущества: доля Романа по договору дарения перешла Егору, а оставшуюся ипотеку Алёна взяла на себя. Банк согласился не сразу — квартира всё-таки была в залоге, — но в итоге разрешение дал. Там же подписали алиментное соглашение: четверть дохода. Роман платил ровно в срок, день в день.
Диана через три месяца всё-таки продала свой кроссовер и выложила в соцсети длинный пост о «токсичных родственниках, которые ломают мечты». Под записью набралось четыре отметки «нравится». Одна — от Ларисы Константиновны.
Роман остался жить у матери. Говорили, что те самые пять тысяч гривен он ей больше не переводит. Алёна не расспрашивала. По субботам он забирал Егора: то на рыбалку, то в батутный парк. Осенью, пока Ворскла ещё не стала, они даже съездили в Полтаву — Егор хотел увидеть места, где, как рассказывали, плавал прадед Медный. Вернулись с речным камушком с дырочкой и торжественно объявили, что это куриный бог.
Лариса Константиновна позвонила в феврале. Голос у неё был прежний — сухой, ровный, будто она снова диктует кому-то накладную. Только уверенности в нём стало меньше.
— Алёночка. Это я.
— Здравствуйте, Лариса Константиновна.
— Я вот по какому поводу… Егору весной семь будет. Роман сказал, чтобы я сама у тебя спросила. Можно я его на выходные возьму? У меня голуби на балконе, он ведь их любит… Пирог испеку. Я всё-таки бабушка. Имею право.
Алёна стояла в коридоре возле фотографии деда, которую давно вернула на прежнее место. Под снимком, на маленькой полке, в прозрачном файле поверх Егорова свидетельства о рождении лежал сложенный пополам лист с синей печатью. Она положила его туда в тот самый вечер и больше не трогала. Пусть лежит до тех пор, пока Егор не станет взрослым. Если когда-нибудь кому-то придёт в голову сказать ему, что он в этой семье чужой, над полкой будет висеть рыжий прадед, а под ним — документ.
— Лариса Константиновна, — тихо сказала Алёна, без злости. — Вы же сами меня учили: любовь любовью, а правда там, где бумага с печатью. А слова — это просто воздух.
— Алёночка, я…
— На Егора у меня такая бумага есть. Там написано, что он сын Романа. Что он ваш внук — тоже следует из этого. А вот на то, что вы ему бабушка, Лариса Константиновна, отдельной бумаги нет. Вы сами её порвали, когда затеяли эту экспертизу. Так что пока это только воздух.
В трубке долго стояла тишина. Потом Лариса Константиновна сказала совсем негромко:
— Жёсткая ты, Алёна.
— Нет. Точная. Это не одно и то же.
— А если Роман сам приведёт его ко мне?
Алёна выдержала паузу.
— Роман — отец. Это тоже подтверждено бумагой с печатью. Куда он ходит с сыном в свои субботы — его дело, я запрещать не буду. Но через меня, Лариса Константиновна, больше ничего не пройдёт. Ни сомнения. Ни чужие слова. Ни посредники.
Она завершила разговор.
Из комнаты выглянул Егор — лохматый, рыжий, с тем самым куриным богом на верёвочке на шее.
— Мам, кто звонил?
— Бабушка Лариса.
— А что ей надо было?
— Хотела испечь тебе пирог.
Егор задумался, потом осторожно спросил:
— А можно лучше тётя Вера испечёт? У неё с капустой. Бабушкин я не ел, вдруг он невкусный.
— Можно, — улыбнулась Алёна. — Всё можно, Егор. Только по-честному.