Она выделила маркером все одинаковые перечисления за пять лет — по четыре тысячи восемьсот гривен каждый месяц. В сумме набралось двести восемьдесят восемь тысяч гривен. Отдельно Алёна распечатала снимок прейскуранта из кладбищенской администрации.
Потом, немного подумав, она вышла в коридор и сняла со стены фотографию деда. На снимке Медный стоял на палубе буксира «Днепрянин», в форменной фуражке, прищурившись от солнца. Карточка была чёрно-белой, но Алёна прекрасно помнила: волосы у деда до самой старости оставались ярко-рыжими, медными — точно такими же, как у Егора.
Фотографию деда она тоже убрала в папку.
Лариса Константиновна объявила «семейный совет» на воскресенье. Именно так и сказала по телефону, с мягкой, почти ласковой интонацией:
— Давай, Алёночка, по-нормальному. Соберёмся, спокойно всё обсудим. Ты ведь нам не чужой человек.
— Не чужой, — ответила Алёна. — Тут вы совершенно правы.
— Только Егора не бери. Разговор взрослый, ребёнку такое слушать ни к чему.
Егора Алёна оставила у Веры. Та, проводив её до двери, сначала перекрестила Алёну, потом себя, а затем зачем-то и Егора.
— Смотри, не устраивай там скандала.
— Вера, ты меня когда-нибудь видела в скандале?
— Вот именно это меня и тревожит, — вздохнула Вера. — Такие тихие, как твоя эталонная гиря: стоит себе спокойно, не шелохнётся, зато весам соврать не позволит.
В трёхкомнатной квартире на Полтавском шоссе пахло свежим укропом, холодцом и мастикой для паркета. Лариса Константиновна постаралась: на столе стояли селёдка под шубой, винегрет, мясная нарезка, холодец. Всё — в тех самых хрустальных салатниках и вазочках, которые, согласно семейной легенде, она ещё в восемьдесят шестом «достала» через знакомых на овощной базе.
Диана, сестра Романа, уже устроилась у окна. На ней был новый свитер, на пальцах — длинные ногти цвета спелой вишни. Она лениво листала телефон, но, заметив Алёну, всё же подняла глаза и кивнула через стол:
— Привет. Ну… держись там.
— Держусь, — спокойно сказала Алёна. — Благодарю.
Роман сидел в углу, возле балконной двери. За стеклом ворковали голуби — те самые, Егоровы.
— Ну что, — Лариса Константиновна опустилась на стул и аккуратно сложила ладони на скатерти. — Давайте сразу о главном, а потом уже спокойно поедим. Алёночка, я понимаю, тебе неприятно. Но ты и нас пойми. Мы семья, а в семье всё должно быть честно. Роман имеет право знать правду. Раз ты согласилась, значит, сама это понимаешь.
— Понимаю.
— Вот и славно. Результат принесла?
— Принесла.
Алёна достала из сумки плотный белый конверт с синей печатью лаборатории и положила его на стол. Конверт был запечатан.
Диана наконец оторвалась от телефона:
— Ты серьёзно? Даже сама не вскрывала?
— А зачем? Я и без бумажки знаю, чей у меня сын. Это вам нужно посмотреть.
Лариса Константиновна уже потянулась к конверту, но Алёна передвинула его к Роману.
— Ты сдавал материал. Тебе и открывать.
Роман взял конверт. Пальцы у него заметно дрожали. Алёна увидела это и неожиданно для самой себя не ощутила ничего: ни жалости, ни злорадства. Она смотрела на него так, будто наблюдала за стрелкой прибора, которая вот-вот должна встать точно на ноль.
Он разорвал край, достал лист и долго скользил пальцем по таблице, словно боялся пропустить нужную строку. Наконец нашёл заключение внизу страницы и застыл.
— Вероятность отцовства… — прочитал он вслух, неуверенно, почти по слогам. — Девяносто девять и девять десятых процента.
И в этот момент на его лице появилось выражение, которое Алёна потом вспоминала ещё долго. Облегчение. Настоящее, чистое, почти детское. Будто с плеч у него разом сняли тяжёлый мешок. Он даже коротко рассмеялся:
— Мой. Мам, Егор мой! Я же знал! Я же говорил тебе, что он мой!
Лариса Константиновна ничего не ответила.
— Ну вот и замечательно, — произнесла она спустя паузу ровным, сухим голосом. — Значит, всё честно. Тогда, Алёночка, раз отец подтверждён, надо решать, где ребёнку будет лучше. У Романа теперь есть все права. А у меня — и время, и отдельная комната, и балкон…
Улыбка сошла с лица Романа. Алёна видела, как он внезапно вспомнил письмо от юриста, разговоры про половину квартиры, комнату для Егора на Полтавском шоссе. Всё то, что они с матерью успели обсудить, пока он считал, что ему нечего терять. Радость исчезла мгновенно.
— Подождите, Лариса Константиновна, — сказала Алёна. — Я ещё не всё показала.
Она раскрыла папку и начала выкладывать бумаги на стол одну за другой.
— Это договор продажи бабушкиного дома в Полтаве. Это банковская выписка: деньги поступили в понедельник, а в среду были перечислены за квартиру. Юрист объяснила: эти средства относятся к моему личному имуществу. По ипотеке спорить не стану, платежи были общими. Роман, твоя доля выходит примерно четверть. Вот расчёт. Хочешь — выплачу деньгами частями, хочешь — оформим долю. Всё посчитано до гривны. Я всё-таки метролог.
Диана тихо присвистнула. Лариса Константиновна сжала губы в тонкую линию.
— А вот это, — Алёна положила сверху следующий лист, — выписка за пять лет. Каждый месяц по четыре тысячи восемьсот гривен, Роман. Твои переводы маме «на лекарства». Всего двести восемьдесят восемь тысяч гривен.
— Алёна, а это тут при чём?.. — растерянно начал Роман.
— Сейчас станет понятно. А это, — она достала распечатку с кладбищенским прайсом, — расценки кладбищенской конторы. Семейное захоронение на три места — девяносто шесть тысяч гривен. Синяя лавочка, оградка с пиками, участок через дорожку от Андрея Юрьевича. Табличка с фамилией «Лапины».
В комнате стало так тихо, что за балконной дверью отчётливо слышалось воркование голубей.
— Егор мне рассказал, — продолжила Алёна. — Бабушка показала ему место, где они потом будут лежать втроём: бабушка, папа и он. Когда он станет «совсем старым, с бородой». А в конторе мне пояснили, что в семейное захоронение кладут только родственников. Посторонних туда не хоронят.
Она подняла глаза на свекровь.
— Лариса Константиновна, вы купили моему сыну место рядом с собой. А потом потребовали, чтобы я доказала, что он ваш внук. Вы ведь с самого начала всё знали. Вам была не правда нужна. Вам нужно было, чтобы я оскорбилась и отказалась от экспертизы.
Последней Алёна положила на стол фотографию Медного на палубе «Днепрянина».
— А это мой дед. Рыжий. Роман, ты семь лет проходил мимо этой фотографии.
Роман смотрел на кладбищенский прайс, и губы у него беззвучно двигались. Он считал.
— Мам, — наконец сказал он тихо. — Это правда? Ты на мои деньги… те, что я давал на лекарства…
— Ромочка, — Лариса Константиновна резко выпрямила спину. — Всё это делалось для семьи. Чтобы рядом с отцом. Чтобы потом вам не бегать и не унижаться. Ты вообще представляешь, сколько сейчас похороны стоят? А на этом кладбище места почти невозможно получить, его вообще собираются закрывать…
— А капельницы?
— Да какие капельницы? Я здорова как лошадь, тьфу-тьфу, — раздражённо отмахнулась она и в ту же секунду поняла, что сказала лишнее. Но было поздно.
— А остальные деньги? — голос Романа стал глухим. — Там же ещё почти двести тысяч гривен.
— На депозите лежат. Проценты идут. Я же для вас берегу.
И тут Диана не выдержала. До этого она сидела с приоткрытым ртом, переводя взгляд с одного лица на другое, а теперь заговорила быстро и обиженно — так, как говорят люди, у которых прямо на глазах рушится выгодная договорённость:
— Мам, подожди, а мой кредит? Ты же сама говорила, что Романова половина квартиры как раз пойдёт на машину, а он пока у тебя поживёт, ему одному много не надо! Ты же говорила: пусть Алёнка от обиды откажется, а дальше уже разберёмся, как лучше…
Диана осеклась на полуслове. Лицо у неё вспыхнуло до самых ушей, и её вишнёвые ногти вдруг стали казаться неуместно яркими. Она посмотрела сначала на мать, потом на брата.
Лариса Константиновна промолчала.