— Прямо как у замка, — добавил Егор.
Алёна замерла с ложкой в руке, так и не донёсши её до рта.
— Где именно кто будет лежать, Егор?
— Ну… бабушка, папа и я, — спокойно пояснил он. — Но это потом, не скоро. Бабушка сказала, когда я стану совсем-совсем старенький, с бородой. Мам, а борода у меня рыжая вырастет?
— Вырастет, — ответила Алёна ровно, почти без интонации. — Как у прадеда.
В ту ночь она так и не смогла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и снова прокручивала в голове одно и то же: женщина, которая требует подтвердить родство с внуком анализом, уже заранее купила для него место рядом с собой. Не для невестки. Не для дочери Дианы. Именно для Егора.
Значит, Лариса Константиновна прекрасно понимает, чей это ребёнок. Понимает лучше всех.
А следом пришла другая мысль — неприятная, сухая, но точная, как показания прибора: на какие деньги всё это было сделано?
Роман уже пять лет каждый месяц переводил матери по четыре тысячи восемьсот гривен. «На лекарства», как он говорил. То давление, то суставы, то какие-то капельницы в частной клинике: «Ты же сама знаешь, сколько сейчас медицина стоит». Алёна действительно знала. В те же годы она третью зиму подряд ходила в одних и тех же сапогах, потому что ипотека, потому что занятия с логопедом для Егора, потому что всё одновременно. Но она молчала. Мать есть мать. Болезнь есть болезнь.
Только вот Лариса Константиновна при каждом семейном застолье охотно рассказывала, как бодро ходит с палками по набережной по пять километров, как давление у неё «хоть в космонавты — сто двадцать на восемьдесят» и как участковый врач ставит её в пример другим пациенткам. Раньше Алёна пропускала такие рассказы мимо ушей. Теперь же вспомнила каждую фразу.
В субботу она отвела Егора к Вере.
— И куда это ты собралась с таким лицом? — спросила Вера, забирая мальчика и пакет с его машинками.
— На кладбище.
— Ого, — Вера осеклась. — Ну… с Богом. В смысле… ты поняла.
Кладбище находилось на окраине города: большое, старое, с кривыми дорожками и давно просевшими оградами. Там был похоронен свёкор Алёны, Андрей Юрьевич. За все годы она приезжала туда раз пять, обычно на Радоницу. Дорогу помнила приблизительно: от вторых ворот свернуть налево, пройти мимо колонки с водой, дальше — к большой берёзе с наростом на стволе.
В юности Алёна занималась спортивным ориентированием, даже выступала на областных соревнованиях. Тренер, Сергей Игоревич, любил повторять: «Не цепляйся глазами за деревья, смотри на просеки и номера». На кладбище вместо просек были таблички с участками, и Алёна шла от одной к другой, как по контрольным пунктам на карте.
Синюю лавочку она увидела минут через двадцать. Она стояла через проход от могилы свёкра. Рядом — новая металлическая ограда с острыми пиками, действительно похожая на игрушечную крепость. Внутри был свежий гравий и пустое место. Лавку недавно покрасили: краска ещё казалась слишком яркой для кладбищенской серости. На оградке крепилась небольшая табличка: «Семейное захоронение. Лапины».
Алёна долго стояла молча. С берёзы шустро спрыгнула белка, села на задние лапки и посмотрела на неё с явным ожиданием.
— Семечек у меня нет, — тихо сказала Алёна. — Прости.
В кладбищенской конторе за столом сидела женщина лет пятидесяти, в вязаной жилетке, с очками на цепочке.
— Я мать ребёнка, которого туда собираются записать, — объяснила Алёна. — Хочу понять, что это за участок и на каких условиях.
— Данные по оформлению мы выдаём только ответственному лицу, на которого всё зарегистрировано, — без раздражения ответила женщина. — Но общий порядок могу объяснить. Семейное место оформляется на одного человека. Хоронить там разрешается только родственников. Посторонних туда не кладут.
Она кивнула на стену. Там, в прозрачном пластиковом кармане, висел прейскурант. Алёна подошла ближе и прочитала строку: «Предоставление места для создания семейного захоронения на три места — 96 000 грн».
Девяносто шесть тысяч. По четыре тысячи восемьсот гривен в месяц — двадцать месяцев. Почти два года «лекарств» и «капельниц».
Алёна вынула телефон и сфотографировала прайс. Женщина в жилетке сделала вид, что ничего не заметила, только поправила очки на переносице.
— Извините, — сказала Алёна уже у выхода. — А такое вообще часто бывает? Чтобы место сразу и на ребёнка?
Женщина вздохнула.
— Бывает. Обычно бабушки оформляют на себя, на мужа. А если внука показывают… Значит, либо любит так, что и после смерти рядом хочет. Либо считает: он её, и точка.
«Её, и точка», — повторила про себя Алёна. Точнее не скажешь.
После этого она начала действовать так же, как на работе: последовательно, без лишних эмоций, с фиксацией каждого шага.
В понедельник Алёна позвонила Роману.
— Я согласна на тест.
— Правда? — он явно растерялся. Похоже, такой поворот его мать заранее не расписала. — Ну… хорошо. Хорошо, Алён. Так будет правильно.
— Только сдаём в нормальной лаборатории. По паспортам. Ты приходишь лично и сам сдаёшь материал. Оплачиваю я. Результат выдают мне. Потом покажем всем одновременно.
— А почему платить будешь ты?
— Чтобы потом никто не заявил, что я подкупила лаборанта твоими же деньгами, — спокойно сказала она. — Ты ведь понимаешь, во что это могут перевернуть.
В лаборатории Роман почти не смотрел на Алёну. Зато Егор был в восторге: ему выдали длинную палочку, похожую на ватную, и попросили провести ею по внутренней стороне щеки.
— Как будто зубы чистишь, только сбоку! — радостно сообщил он. — Пап, а ты тоже так делал? Тебе было щекотно?
— Было, — буркнул Роман.
И вдруг неловко погладил сына по рыжей макушке. Движение вышло странное, будто он вспоминал давно забытый навык.
Медсестра, совсем молодая, но собранная и деловая, объяснила:
— Заключение будет готово через десять рабочих дней. Выдаём в запечатанном конверте тому, кто оформлял договор. Если дело дойдёт до суда, суд, конечно, может назначить отдельную экспертизу, но наш результат с паспортными данными тоже можно приложить к материалам.
Восемь тысяч четыреста гривен Алёна оплатила своей зарплатной картой.
Затем она поехала к юристу, которого ей посоветовал всё тот же Виталий Павлович: когда-то его дочь проходила через развод. Татьяна Николаевна оказалась невысокой седой женщиной с чётким голосом диспетчера и внимательными холодными глазами.
— Деньги, полученные от продажи наследственного дома, являются вашим личным имуществом, — сказала она, просматривая документы. — Если подтверждается, что именно эти средства пошли на первоначальный взнос, соответствующая часть квартиры принадлежит вам. Всё, что выплачивалось дальше по ипотеке в браке, уже считается общим. И неважно, с чьей карты списывались платежи. В итоге супруг может претендовать примерно на четверть, а не на половину. Ипотечный долг тоже делится как общий.
— А если бы я отказалась от анализа? — спросила Алёна.
— Тогда суд мог бы истолковать уклонение не в вашу пользу. Если сторона не является на экспертизу, суд вправе признать спорный факт установленным или, наоборот, опровергнутым. Видимо, именно на это и рассчитывали.
— А Егор?
— Место жительства ребёнка определяется исходя из его интересов, а не из того, у кого больше комнат и есть балкон, — сухо ответила Татьяна Николаевна. — Ребёнок с рождения живёт с вами. Садик, подготовительные занятия, привычный быт — всё рядом с вами. Их шансы в этом вопросе минимальны. Разве что для давления и шума.
Алёна достала из папки договор купли-продажи бабушкиного дома и банковскую выписку: семьсот шестьдесят тысяч гривен поступили в понедельник, семьсот шестьдесят тысяч ушли продавцу квартиры в среду. Всё лежало в одной папке, аккуратно разложенное, с карандашными пометками на полях.
Татьяна Николаевна посмотрела на документы почти с одобрением.
— Вы бухгалтер?
— Метролог.
— Тогда понятно, — кивнула юрист. — Что ж, в суде со мной вам будет скучно.
Следующим документом Алёна занялась уже сама. Карта Романа была дополнительной к её счёту: когда-то он сказал с улыбкой, мол, зачем им два отдельных счёта, они же не олигархи. Поэтому все его переводы матери отображались в её банковском приложении. Алёна открыла историю операций и вывела на печать нужную выписку.