— Алён, ты только сразу не сердись. Мама считает, что вам надо пройти проверку.
Роман устроился на самом краешке дивана, вертел в руках автомобильные ключи и упорно глядел не на жену, а в тёмный экран телевизора. Телевизор при этом даже не был включён.
— Какую ещё проверку? — Алёна как раз проглаживала брюки Егора для подготовительной группы и сначала не уловила смысла. — В садике опять попросили какие-то анализы?
— На отцовство.
Утюг коротко зашипел. Алёна очень осторожно поставила его на подставку, будто перед ней был не бытовой прибор, а точный измерительный аппарат, который после любого неловкого движения придётся нести на поверку.
— Повтори, пожалуйста.
— Ну… ДНК. Чтобы уже наверняка. Алён, ты сама подумай: Егор рыжий. У нас в семье рыжих никогда не было. Мама все старые снимки пересмотрела, чуть ли не до прабабушки.
— А фотографии моего деда твоя мама, случайно, не изучала? Он был рыжий так, что издалека светился, как начищенный медный самовар. В Полтаве его прозвали Медным.
— Ну… это с твоих слов.
— Роман, его портрет у нас в прихожей висит уже седьмой год. Ты каждый день мимо него проходишь.
Роман покраснел, но отступать не собирался.
— И вообще… этот твой с работы. Тот, который тебя на машине подвозит.
— Виталий Павлович? Ему шестьдесят один, у него пятеро внуков. Он возит меня на хлебозавод проверять весы, потому что эталонные гири я на себе не донесу, там сто сорок килограммов. Кто тебе вообще это наплёл?
Он промолчал. Потом снова уставился в чёрный телевизионный экран.
— Мама видела, — наконец выдавил Роман. — Вы возле проходной из машины выходили. И ты смеялась.
— Господи, Роман. Я смеялась, потому что Павлович рассказал анекдот. Между прочим, про тёщу. Тебе бы, наверное, понравился.
По-хорошему Алёне следовало бы вспыхнуть, накричать, расплакаться, как это бывает в сериалах. Но она стояла рядом с горячим утюгом и ощущала совсем другое: в этой истории что-то не стыковалось. Роман был человеком не глупым, просто к подозрениям обычно ленивым. Шесть лет ему было совершенно всё равно, рыжий Егор или хоть зелёный в полоску. По выходным он часами сидел с сыном над конструктором и всерьёз спорил, куда правильнее прикрепить колесо. А теперь вдруг портрет деда в прихожей перестал быть доказательством.
— Это всё? — тихо спросила она.
— Нет. — Роман вздохнул так тяжело, словно ему предстояло одному тащить шкаф на девятый этаж. — Я, наверное, пока поживу у мамы. Нам надо побыть отдельно. Всё обдумать.
— Обдумать, — повторила Алёна. — Ну что ж. Думай.
На следующий день в лаборатории Вера Шмелёва слушала её рассказ, макая печенье в чай, и так увлеклась, что забыла его вытащить.
— Погоди. Он требует ДНК, а сам сразу к мамочке перебрался? Алён, это не ревность. Ревнивый мужик дверь с петель сорвёт, а не поедет к маме с аккуратно собранной сумочкой.
— Вот и мне так показалось.
— А его мама что?
— А мама, Вер, вечером сама мне позвонила. Представляешь? Впервые за полгода. До этого она только Роману набирала.
— И что сказала?
Алёна помнила тот разговор почти слово в слово. Лариса Константиновна говорила неторопливо, с расстановкой, будто диктовала приходную накладную:
«Алёночка, ты на Романа не обижайся. Мужчины ведь такие, им нужна уверенность и покой. Сделай этот тест — и закроете вопрос. Любовь любовью, но бумага с печатью всегда надёжнее. Слова — это воздух. Если тебе нечего скрывать, чего ты боишься?»
— А потом, — продолжила Алёна, — как бы между прочим добавила: «Ну а если, не дай бог, выяснится что-то нехорошее, тогда квартиру, сама понимаешь, придётся делить честно. Роман ведь семь лет вкладывался».
Вера наконец выловила из чашки размокшее печенье, но оно тут же развалилось и снова плюхнулось в чай.
— Так вот где собака зарыта. Квартира.
— Именно.
— Напомни, как вы её покупали?
— Я продала бабушкин дом в Полтаве. Получилось около семисот шестидесяти тысяч гривен, это пошло на первый взнос. Остальное взяли в ипотеку, выплачиваем вместе. Ещё четыре года осталось.
— Но дом-то был твой! Наследство!
— Мой, Вер. Только Лариса Константиновна в документах разбирается лучше нас с тобой вместе взятых. Тридцать лет товароведом на овощебазе отработала.
Вера поболтала ложкой в чашке, пытаясь поймать остатки печенья.
— И чего она добивается? Чтобы ты психанула и отказалась от теста?
Алёна на несколько секунд задумалась. У неё в голове уже складывалась схема — как маршрут на карте, когда сразу видишь все нужные точки.
— Скорее всего. Откажусь — значит, будто бы мне есть что прятать. Тогда Роману и алименты платить незачем, и на меня можно надавить: отдавай квартиру, иначе в суде опозорим. А если я соглашусь и окажется, что Егор действительно его…
— Тогда что?
— Тогда, Вер, я пока не понимаю. Но она, уверена, уже всё просчитала.
И Лариса Константиновна действительно просчитала. Через неделю Алёне принесли извещение, а на почте выдали заказное письмо. Отправителем был не Роман, а юрист. Внутри лежало «предложение о мирном урегулировании». Роман претендовал на половину квартиры. Кроме того, он хотел, чтобы, «учитывая сменный график работы матери и наличие у отца возможности обеспечить ребёнку постоянный уход со стороны бабушки», Егор проживал с ним. Под словами «с ним» подразумевалась трёхкомнатная квартира Ларисы Константиновны на Полтавском шляхе.
Алёна прочитала письмо дважды прямо на крыльце почтового отделения. Потом вернулась домой, села за кухонный стол и вдруг рассмеялась. Смех получился неприятный, сухой, почти злой.
Всё уместилось в одном документе. На одной и той же бумаге её подозревали в том, что Егор не сын Романа, и одновременно требовали передать Егора Роману. Эти два требования никак не дружили между собой. Значит, дело было вовсе не в сомнениях. При любом варианте Лариса Константиновна оказывалась в выигрыше. Если мальчик не его — алиментов нет, а невестка от стыда отдаст жильё. Если его — внука можно забрать к себе, алименты пусть платит мать, а квартиру всё равно придётся делить.
Алёна провела ладонью по лицу. Слёзы почему-то появились только после смеха — от злости, а не от обиды. Она поплакала минут пять, не больше. Потом поднялась, достала с антресолей пластиковый контейнер с документами и разложила бумаги на столе.
Дома у неё всё хранилось так же аккуратно, как журналы поверки в лаборатории: папка, год, подпись. Роман когда-то над этим подтрунивал: «Алёнка, ты бы и меня проверила, а потом пломбу поставила». Сейчас она подумала, что пломба, пожалуй, не помешала бы.
Егор ничего толком не понимал, но всё чувствовал. Дети всегда чувствуют.
— Мам, а папа когда к нам насовсем вернётся?
— Папа пока живёт у бабушки, Егор. У них там дела.
— А бабушка сказала, что папа теперь у неё будет жить. И я тоже, может быть. У неё есть комната с балконом, а на балконе голуби.
— Бабушка много чего говорит.
— А ещё она возила меня на кладбище. К дедушке Андрею, — сообщил Егор за ужином, лениво ковыряя гречку вилкой. — Там очень тихо. И белки есть! Одна прямо с руки семечку взяла.
— Когда вы туда ездили?
— В субботу, когда ты была на смене. Папа нас отвёз, только сам остался в машине, он кладбище не любит. А бабушка показала мне место, где мы потом будем лежать. Там синяя скамеечка и оградка с острыми пиками.