Она с силой шлепнула ладонью по столешнице, будто этим ударом собиралась поставить точку в разговоре.
— У девочки слишком ранимая психика! — выпалила она. — Она чужую боль видеть не способна, у нее от этого мигрень начинается. И вообще, Светлана замужняя женщина, ей семью сохранять надо. А ты у нас выносливая, Марина, ты выдержишь.
«Выносливая» Марина молча отпила воды и перевела взгляд на мужа. Хотелось увидеть на его лице хоть тень стыда, хоть короткую вспышку понимания.
Но Андрей, как всегда в такие моменты, предпочел смотреть куда угодно, только не на меня.
— Марин, ну не заводи опять свои подсчеты, — пробормотал он тем самым тоном, от которого у меня уже начинало сводить скулы. — У тебя работа нормальная, деньги отложены есть. Месяц как-нибудь протянешь, ничего с тобой не случится. Мама же не каждый день на операцию ложится. Это, в конце концов, обязанность.
Вот, значит, как у нас теперь устроено. Мои заработанные деньги вроде бы мои, но распоряжаться ими уже собрались без моего участия.
Наглость ведь не в самой просьбе. Наглость начинается там, где твои силы, время и кошелек заранее внесли в чужой план, даже не спросив разрешения.
Дальше все пошло по давно знакомой схеме. Сначала требование. Потом давление на жалость. Затем — тяжелая артиллерия в виде семейного долга.
Главный штурм назначили на воскресенье.
В тот день в нашу квартиру явилась почти вся родня на так называемый семейный совет. Пришла и сама Светлана со своим супругом, и какая-то двоюродная тетка из пригорода — явно для численности и морального веса.
Они разместились в моей гостиной, угощались моей шарлоткой и дружно объясняли мне, почему совесть у меня должна проснуться немедленно.
— Мариночка, ну у тебя ведь детей пока нет, особых хлопот тоже, — протяжно рассуждала двоюродная тетя, доливая себе кипяток. — Женщина женщину обязана понять. Кто же матери поможет, если не близкие?
Светлана сидела рядом и картинно вздыхала, время от времени прижимая к груди руки со свежим перламутровым маникюром.
— Марин, когда к маме переберешься, продукты лучше бери на фермерском рынке, — распоряжалась она так, будто вопрос уже решен. — Ей сейчас витамины необходимы. А я не смогу: меня от запаха сырого мяса мутит, сразу спазмы начинаются.
Наталья Сергеевна тем временем держалась за правый бок и страдальчески изучала потолок, словно уже прощалась с этим миром.
Андрей бегал с чашками и тарелками, всем своим видом демонстрируя идеального сына. Правда, подвиг этот он собирался совершать моими руками.
Меня прямо при свидетелях аккуратно подводили к жертвенному алтарю.
И именно тогда случилось то, что изменило весь спектакль.
Наталья Сергеевна попросила Андрея принести из прихожей ее сумку: якобы хотела показать мне медицинские бумаги, чтобы окончательно добить выписками и диагнозами.
Андрей послушно принес сумку, расстегнул молнию и принялся вытаскивать толстую папку с анализами. Делал он это неловко, торопливо, и папка вдруг выскользнула у него из пальцев.
Она раскрылась.
Изнутри на ковер медленно, почти красиво, словно сухой осенний лист, выпал сложенный пополам лист формата А4.
На пару секунд все будто застыло.
Наталья Сергеевна дернулась вперед так резко, что мгновенно побледнела, и ее румяна стали выглядеть на лице чужеродными пятнами. Светлана испуганно ахнула и тоже потянулась к полу. Андрей метнулся перехватить бумагу.
Но ближе всех оказалась я. Поэтому просто спокойно наклонилась и подняла лист.
