Они объяснили, что «босс не приемлет запах старости и бедности».
Иван ощутил, как в горле поднимается тошнота.
В этом уютном кафе ему вдруг стало невыносимо жарко.
Каждый элемент интерьера, каждая занавеска, которую он сегодня помогал поправлять, теперь казались немыми свидетелями его преступления. — Почему? — тихо произнёс он, закрывая глаза. — Почему вы не прогнали меня вчера?
Почему накормили?
Почему дали приют?
Вы ведь сразу узнали меня, как только я переступил порог? — Узнала, — спокойно ответила она. — Такое лицо трудно забыть.
Лицо человека, уверенного в своем превосходстве над законами человечности.
Но вы понимаете, Иван…
Если бы я выставила вас за дверь, я стала бы такой же, как вы тогда.
Я позволила бы той злости, которую вы во мне посеяли, вырасти и поглотить мою душу.
А я слишком долго строила свою жизнь, чтобы отдать её во власть ненависти.
Иван опустился на стул напротив неё.
Его ноги будто подогнулись. — Я… у меня нет оправдания.
Я даже не помнил этого.
Для меня это был просто эпизод, неприятная помеха в рабочем графике.
Боже, каким ничтожеством я был. — Вы были слепы, — поправила она его. — Успех — это сильнейший наркотик.
Он выжигает сочувствие.
Когда смотришь на мир из окна пентхауса, люди внизу кажутся муравьями.
Но оказавшись среди них, понимаешь, что у каждого «муравья» своя боль, своя история и своё право на тепло.
Иван закрыл лицо руками.
Перед глазами стояли дети из того приюта, о которых она говорила.
Он вспомнил отчёты своих юристов: «Объект очищен от обременений, готов к застройке».
Эти «обременения» — это были живые люди. — Что стало с приютом? — спросил он сквозь пальцы.
Тамара Сергеевна вздохнула, и этот звук был наполнен тихой печалью. — Его снесли через месяц после нашей «встречи».
Детей распределили по разным учреждениям области.
Кого-то в интернаты, кого-то в семьи.
Нашу общину, которая строилась годами, разрушили за один день.
Я осталась ни с чем.
Но у меня были накопления — те, что я копила на ремонт крыши.
Я поняла, что не могу просто сидеть и оплакивать руины.
Я открыла это кафе.
Здесь я могу продолжать делать то, что умею — кормить и согревать.
Иван поднял голову.
В его глазах блестели слёзы — первые настоящие слёзы взрослого мужчины, осознавшего масштаб своего падения. — Я всё исправлю, — страстно сказал он. — Я найду способ.
Я знаю всех в том районе, я знаю, кто купил землю…
Тамара Сергеевна грустно улыбнулась и накрыла его руку своей ладонью. — Иван, посмотрите на себя.
Вы сейчас — человек без паспорта, без денег в кармане, в чужой куртке.
Как вы собираетесь что-то исправлять?
Мир большого бизнеса закрыл перед вами двери. — Но я всё ещё знаю, как это работает! — воскликнул он. — Я… я могу работать.
Я могу зарабатывать не для себя.
Пожалуйста, Тамара Сергеевна, не прогоняйте меня.
Дайте шанс доказать, что тот человек в офисе — это не я.
Это была маска, которую я носил так долго, что она приросла к лицу.
Она внимательно смотрела на него несколько долгих минут.
В кафе тихо играла старая мелодия по радио, перемежаясь с шумом дождя. — Хорошо, — наконец произнесла она. — Я дам вам этот шанс.
Но не потому, что мне нужны ваши связи или обещания.
А потому, что вижу, как вам больно.
И эта боль — лучшее доказательство того, что вы ещё живы.
Завтра нам нужно будет поехать на склад за мукой.
А потом… потом мы навестим одного человека.
На следующее утро Иван трудился с удвоенной энергией.
Он не просто мыл полы — он тер их так, словно пытался вычистить из памяти тот позорный след, который оставил в жизни Тамары Сергеевны.
Он подметал тротуар перед входом, помогал прохожим перепрыгивать через лужи, и в каждом его движении чувствовалось смирение.
Днём, когда наступила передышка, Тамара Сергеевна надела свой бежевый плащ — тот самый.
Иван вздрогнул, заметив его. — Пойдёмте, Иван.
Нам нужно в городскую администрацию.
Они ехали в старом автобусе.
Иван сидел у окна, наблюдая за витринами своих бывших магазинов.
Теперь на них красовались вывески других брендов.
Его имя исчезло с лица Кропивницкого, и, как ни странно, это больше не причиняло ему боли.
Напротив, он ощущал странную лёгкость — словно человек, сбросивший тяжёлые доспехи и обнаруживший, что под ними можно дышать.
В администрации их встретил молодой человек в строгом костюме.
Иван узнал в нём одного из своих бывших младших клерков.
Парень взглянул на Ивана, на его потёртую одежду и небритые щеки, и в его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с презрительным удивлением. — Иван Викторович?
Это вы? — усмехнулся он. — Слышал о ваших проблемах, но не думал, что всё так… плохо.
Иван выпрямился.
Старая привычка доминировать вспыхнула на мгновение, но он сразу её подавил. — Я здесь не по своим делам, — спокойно ответил он. — Я сопровождаю Тамару Сергеевну.
Она подаёт прошение о выделении помещения под социальную столовую.
Клерк небрежно перелистывал бумаги на столе. — Ах, это… «Милосердие»?
Послушайте, Тамара Сергеевна, я уже говорил вам: у Кропивницкого нет пустующих площадей.
Тем более для таких… сомнительных проектов.
Это не приносит прибыли, только создаёт антисанитарию.
Иван сделал шаг вперёд.
Он знал этот тон.
Он сам учил сотрудников говорить так с «невыгодными» просителями. — Послушай, Алексей, — тихо произнёс он, глядя клерку в глаза. — Я помню, как ты пришёл ко мне на стажировку.
Ты дрожал от страха и был готов на всё ради места в штате.
Я научил тебя цинизму, и это моя вина.
Но посмотри на эту женщину.
Она делает то, на что у всего вашего департамента не хватает ни мужества, ни сердца. — Ваши советы мне больше не нужны, — огрызнулся Алексей. — Уходите, или я вызову охрану.
На улице Тамара Сергеевна тяжело вздохнула. — Видите, Иван?
Стена.
Её не пробить добрыми намерениями.
Иван остановился и посмотрел на здание администрации.
В его голове, освобождённой от амбиций и жадности, вдруг возникла чёткая схема.
Он вспомнил один юридический нюанс, который когда-то использовал для захвата территорий. — Есть один путь, — произнёс он, и в его голосе вновь зазвучала сталь, но теперь — сталь созидания. — Старый заброшенный склад на окраине, принадлежавший моей фирме.
Он не был включён в опись имущества при банкротстве, потому что оформлен на дочернее предприятие, которое я забыл закрыть десять лет назад.
Формально — он ничей.
Но документы на него всё ещё у моего старого юриста, который, я уверен, сохранил их «на всякий случай».
Он обратился к Тамаре Сергеевне. — Если мы сможем занять его и оформить как благотворительный фонд, то в течение пяти лет нас не смогут выселить по закону о социальном использовании заброшенных земель.
Я знаю, как это сделать.
Но мне нужно ваше доверие.
Тамара Сергеевна посмотрела на него долгим, проницательным взглядом. — Вы хотите построить новый приют на руинах своей прежней жадности? — Я хочу создать место, где никто никогда не останется под дождём, — ответил он.
Она улыбнулась — тепло и искренне. — Тогда поедем за мукой, Иван.
И за документами.
Колесо жизни вновь начало вращаться, и на этот раз мы будем крутить его вместе.
Вечером, вернувшись в кафе, Иван долго не мог уснуть.
Он думал о завтрашней встрече с человеком, который его предал.
Но теперь жажда мести ушла.
Осталась лишь тихая решимость.
