Он опустил голову, тяжело вздыхая. Слова женщины проникали глубже любого острого лезвия.
Вспомнилось, как он сам разделял людей на слои.
Его подчинённые проходили специальные тренинги, чтобы научиться отсеивать «нецелевую аудиторию».
Охранникам были даны строгие указания: «Никаких попрошаек в пределах ста метров». — Я был… — он замялся, — другим человеком.
Я считал себя богом.
Думал, что сам строю свою судьбу и судьбы окружающих. — Все мы так думаем, пока колесо времени не сделает полный оборот, — мягко произнесла Тамара Сергеевна. — Расскажите, как вы здесь оказались?
Не ради отчёта.
Просто иногда выговориться важнее, чем поесть.
И Иван начал говорить.
Сначала неохотно, короткими фразами, а затем слова хлынули из него, словно прорвавшаяся плотина.
Он делился историями о своем бизнесе, о предательстве партнёра, о том, как за одну неделю все, кому он платил за лояльность, отвернулись от него.
Говорил о тишине пустого пентхауса и холоде на вокзальных скамейках.
Он не упоминал лишь одно — тот дождливый вечер год назад.
Его разум стер образ той женщины, словно случайную помарку на полях дорогого контракта.
Тамара Сергеевна молча слушала.
Она не перебивала, не вздыхала, лишь время от времени подливала ему горячий чай с чабрецом.
Когда он замолчал, в кафе уже сгущалась ночь.
За окном продолжал бушевать ливень, барабаня по козырьку. — У вас есть где переночевать? — спросила она.
Иван горько улыбнулся. — У меня есть целая планета, Тамара Сергеевна.
Но ни одного уголка, где я смог бы запереть дверь на ключ.
Она поднялась, подошла к вешалке и сняла с неё запасной ключ. — За кухней у нас есть маленькая подсобка.
Там стоит кушетка, душ для персонала.
Там тепло и сухо.
Останьтесь.
Мне всё равно нужен ночной сторож, а платить профессиональному агентству не по средствам.
Давайте считать это бартером.
Иван застыл.
В его прежней жизни бартер означал обмен активами, акциями, ресурсами.
А здесь ему предлагали человеческую теплоту в обмен на его израненную душу. — Вы мне доверяете? — удивился он. — Я могу вас обокрасть.
Уйти утром с вашей кассой.
Тамара Сергеевна подошла к нему и мягко положила ладонь на плечо.
На мгновение Иван ощутил, как от этого прикосновения по телу пробежал теплый и очищающий ток. — У вас глаза человека, который только что пробудился после долгого, страшного сна.
Такие люди не крадут хлеб.
Они учатся его ценить.
Она проводила его в подсобку.
Небольшая комната пахла ванилью и свежим бельём.
Для Ивана, привыкшего к шелковым простыням и пятизвёздочным отелям, эта кушетка с байковым одеялом казалась настоящим раем.
Когда она ушла, Иван долго лежал в темноте, слушая шум дождя.
Он ощущал странное смирение.
Год назад он бы выгнал такого, как он сам, пинками.
А сегодня получил кров от той, кому, возможно, когда-то сам отказал в стакане воды.
Ночью ему приснился сон.
Огромное стеклянное здание, похожее на его бывший офис, медленно растворялось под дождём, превращаясь в сахарную пудру.
Он стоял внизу, и капли дождя больше не обжигали его холодом.
Он протянул руки, и они оставались чистыми.
Утром его разбудил звук отодвигаемых засовов.
Тамара Сергеевна уже была на ногах.
Она заваривала кофе, и аромат бодрящего напитка заставил Ивана быстро привести себя в порядок. — Доброе утро, сторож, — весело сказала она. — Как спалось? — Лучше, чем за последние десять лет, — откровенно ответил он. — Вот и замечательно.
Раз вы теперь в штате, пора приниматься за работу.
Нужно принять товар, разгрузить овощи и… — она сделала паузу, — помочь мне с одним делом.
Сегодня четверг.
По четвергам мы бесплатно кормим всех нуждающихся.
Приюты, бездомные, одинокие старики.
Иван кивнул.
Он был готов к любой работе.
Он ещё не предполагал, что сегодня встретится с прошлым, которое окончательно разрушит его прежний мир. — Кстати, Иван, — Тамара Сергеевна обернулась у двери, — вы ведь когда-то занимались мебелью?
Иван вздрогнул. — Откуда вы знаете?
Я же не рассказывал…
Она лишь загадочно улыбнулась. — У вас руки человека, который знает толк в хорошем дереве.
И взгляд человека, привыкшего смотреть на мир свысока.
Идите, разгружайте картофель.
Труд на земле очень быстро возвращает ясность зрения.
Весь день Иван работал без устали.
Он таскал мешки, мыл полы, чистил овощи.
Его дорогие, когда-то ухоженные руки покрылись мозолями и ссадинами, но с каждой вымытой тарелкой он ощущал, как с его сердца спадает невидимый панцирь.
К обеду начали приходить люди.
Это была «нецелевая аудитория» его прошлой жизни.
Старики в изношенных пальто, матери-одиночки, люди, потерявшие работу.
Иван подавал им тарелки, и каждый раз, встречая их взгляды, видел в них отражение самого себя.
К вечеру, когда поток посетителей иссяк, Тамара Сергеевна подозвала его к себе.
Она сидела за дальним столом и перебирала какие-то бумаги. — Иван, я хочу вам кое-что показать, — сказала она.
Она протянула ему старую, пожелтевшую фотографию.
На снимке была молодая женщина на фоне красивого особняка. — Это мой приют, — тихо произнесла она. — Я была директором детского дома тридцать лет.
Потом здание решили отобрать.
Земля в центре Кропивницкого стала слишком дорогой.
Я ходила по инстанциям, просила, умоляла…
Год назад я пришла к последнему человеку, который мог помочь — к владельцу корпорации, выкупившей наш участок.
Я хотела попросить хотя бы отсрочку на зиму, чтобы дети не оказались в холодных бараках.
Иван затаил дыхание.
Внутри него что-то оборвалось. — Шёл страшный дождь, — продолжала Тамара Сергеевна, не глядя на него. — Я была очень уставшей.
Пришла в его роскошный офис, надеясь на милосердие.
Но он даже не вышел ко мне.
Он приказал охране выгнать меня на улицу, потому что я «пачкала ковры».
Иван почувствовал, как в горле застрял ком.
Перед глазами вспыхнула вспышка: бежевый плащ, седые волосы, ливень и его собственный голос: «Выведите её.
Мне не нужны лужи в холле».
Он медленно поднял глаза на Тамару Сергеевну.
Она пристально смотрела на него.
В её взгляде не было злобы.
Лишь глубокая, нескончаемая печаль. — Вы… — прошептал он. — Это были вы.
Тишина, воцарившаяся в маленьком кафе, казалась плотной, почти осязаемой.
Казалось, даже дождь за окном приглушил свой бесконечный шум, позволяя Ивану услышать стук собственного сердца.
Он стоял, сжимая кухонное полотенце, и смотрел на Тамару Сергеевну.
Мир вокруг, который он только начал собирать по частям, снова рассыпался на куски. — Это были вы… — его голос сорвался, превратившись в едва слышимый шёпот.
Тамара Сергеевна медленно кивнула.
Она не отвела взгляда и не скрестила руки в защитном жесте.
Сидела прямо, воплощая то достоинство, которое Иван когда-то пытался растоптать подошвами туфель за три тысячи гривен. — Да, Иван Викторович.
Это была я.
В тот вечер на мне был тот самый плащ, который сейчас висит в подсобке.
Я помню, как вода затекала мне за шиворот, и как ваши охранники смеялись, выталкивая меня на улицу.
