Оно уходило не сразу, а по капле — как вода из треснувшего сосуда, которую уже не собрать обратно. Антон больше почти не касался меня: разве что случайно задевал локтем в узком коридоре. Любая мелочь выводила его из себя. Пересолила суп — будто случилась катастрофа. Неидеально выгладила рубашку — значит, я снова «ни на что не гожусь». Боль от того, что я не могла забеременеть, сплелась с унижением и стала тяжёлой, вязкой темнотой внутри.
Спасать меня от этой темноты приехал Григорий Сергеевич. Антон тогда срочно уехал в командировку, а свёкор появился на пороге с пакетом лекарств и банкой малинового варенья.
— Плачь, Ирина, — тихо сказал он, когда мы сидели на кухне почти до трёх ночи. — Выплачешь — легче станет. Мужчины часто трусят. Особенно те, кто сам ещё не повзрослел. Ему страшно признать, что жизнь идёт не так, как он хотел, вот он и ищет крайнего. А проще всего обвинить жену.
После этого он стал бывать у меня всё чаще. То продукты привезёт, то починит кран, который Антон обещал сделать уже полгода. Мы выходили на балкон, курили, разговаривали обо всём подряд: о книгах, о новостях, о жизни. Рядом с ним воздух будто переставал быть больнично-пустым. В нём снова появлялось чем дышать.
— Знаешь, Ирина, — сказал он однажды вечером, глядя не на меня, а в тёмное окно, — после смерти жены я был уверен, что всё во мне закончилось. Отлюбил своё. А потом смотрю на тебя — и сердце будто заново просыпается. Тебе страшно?
Я посмотрела на его руки. Крупные, сильные, очень похожие на руки Антона, только чашку он держал бережно, почти нежно, как тонкое стекло. И вдруг поняла: по-настоящему я боюсь лишь одного — вернуться к мужу.
— Страшно, — призналась я.
— Чего именно?
— Что вы не ошибаетесь. И что теперь нам обоим с этим делать.
Развод прошёл без криков, но от этого не стал менее грязным. На последнем заседании Антон бросил на меня взгляд, полный ледяного презрения.
— Надеюсь, ты уже нашла того, кто сделает тебе ребёнка, — процедил он. — Раз я не справился с бесплодной женой.
Я промолчала. Сказать тогда правду — что между мной и его отцом уже есть то, чему я сама боялась дать имя, — казалось не смелостью, а предательством.
Григорий Сергеевич переехал ко мне через месяц после развода. Соседки у подъезда, конечно, шептались и провожали нас глазами. Мы долго никому ничего не объясняли. Просто жили рядом. Варили по утрам кофе. Читали вслух одну книгу, передавая её друг другу по главам. Накрывались одним пледом, когда по вечерам смотрели старые фильмы. А потом настало утро, которое всё окончательно расставило по местам.
