И твоим детям — если когда-нибудь у них проснётся совесть и потянет обратно, к родной земле. А деньги… память за деньги не купишь, дочка. И продать её тоже нельзя.
Галина Павловна тяжело, но как будто с облегчением выдохнула. Потом медленно оглядела собравшихся соседей и улыбнулась — спокойно, по-доброму, без обиды.
— А мы с Анатолием Сергеевичем — свои люди. Родные, может, даже крепче, чем иные молодые супруги. Он мне и брат, и опора, и защита. И я для него сделаю всё, что в моих силах. Только каждый из нас останется на своём берегу. До самого последнего дня.
Анатолий Сергеевич ничего не ответил. Лишь коротко кивнул, вышел на середину двора, направился к сараю и снял со стены тяжёлый топор. Потом, не спеша, пошёл к тому самому штакетнику, из-за которого столько лет шептались люди.
По двору прокатился испуганный вздох. Андрей уже было рванулся следом за отцом, но пасечник Аркадий крепко положил ему ладонь на плечо и тихо, однако твёрдо произнёс:
— Стой, парень. Не мешай.
Анатолий Сергеевич остановился у забора как раз напротив старой яблони. Он поднял топор и первым же ударом с сухим треском рассёк поперечину. Но ломать всё подряд не стал. Работал он спокойно, точно плотник, знающий цену каждому движению. Удар за ударом — и вскоре в штакетнике образовался ровный проём: всего два пролёта, шириной примерно в полтора метра, чтобы человек мог свободно пройти.
Затем старик вернулся в мастерскую и вынес оттуда небольшую аккуратную калитку, заранее сбитую из свежих светлых сосновых досок. На ней уже поблёскивали новые кованые петли. Под напряжённым молчанием всего двора он принялся за дело. Минут через двадцать створка была навешена на крепкие дубовые столбы, ручка подогнана, засов проверен.
Анатолий Сергеевич распахнул калитку настежь.
Она открылась легко, без скрипа, в обе стороны — и две отдельные тропинки вдруг стали одной.
Старик рукавом стёр со лба пот, вонзил топор в чурбак и обернулся к людям:
— Вот и весь наш ответ. Забора теперь нет. А калитка — есть. Захочет Галина Павловна ко мне зайти чаю выпить — пусть приходит, дверь открыта. Прихватит у меня спину или снегом двор завалит — я до неё за полминуты доберусь. Будем жить рядом, плечо к плечу, пока дыхание в груди держится. А венцы нам ни к чему. Перед Богом наши венцы давно надеты — у каждого со своим покойным, да всё равно будто на двоих. Ну а теперь садитесь, соседи. Пироги стынут.
Первым поднялся пасечник Аркадий. Он подошёл к Анатолию Сергеевичу и без единого слова крепко пожал его шершавую, натруженную руку. Потом вернулся на своё место.
Следом встала учительница Юлия Михайловна. Она промокнула уголком платка выступившую слезу и сказала дрогнувшим голосом:
— Прости нас, Анатолий. Наговорили лишнего, насудачили по-глупому. Старые мы сплетники, вот и всё. Живите, как сердце велит. В нашем селе выше вашей правды ничего никогда не было.
Андрей и Ирина сидели, словно их и не было за столом. Ни один не решался поднять глаза. Все их городские подсчёты, разговоры о выгоде, планы на квадратные метры рассыпались перед тихой, каменной по прочности правдой двух пожилых людей. Эти двое ставили верность памяти выше удобства, денег и чужого мнения.
Ближе к вечеру гости стали расходиться. Дети, неловко и сбивчиво попросив прощения, всё же говорили искренне. Потом они уехали вечерним автобусом в город.
Над селом легли тихие осенние сумерки. Воздух сделался прохладным и прозрачным, а небо над рекой налилось густым сиреневым оттенком.
У новой калитки, оставленной распахнутой, на широкой деревянной скамье сидели Анатолий Сергеевич и Галина Павловна. На нём был тот самый синий свитер, на ней — зелёный кардиган. В руках они держали белые фарфоровые кружки с горячим мятным чаем; над ними тонкими струйками поднимался душистый пар.
Они не разговаривали. Да и зачем были слова, если в этом молчании помещалось больше согласия, покоя и человеческой преданности, чем в самых красивых речах.
Между двумя дворами больше не стояла преграда. Осталась только открытая калитка, через которую свободно проходил чистый осенний ветер, соединяя две жизни, до конца сохранившие честность.